КОСТОМАРОВСКИЕ ВОРОНЕЖСКИЕ СТРАНИЦЫ

ЧАЛАЯ Т.П.

В ночь перед экзаменом

Завтра сдаю экзамены по историографии. Предмет с таким замысловатым названием – удел студентов-историков. Я одна из этих счастливых. Пока знаю все в общем и целом, как любой и каждый. Историография, грамотному нетрудно догадаться (история плюс -графия), наука о том, как и кем пишется сама история. Учебник раздобыла. По весу – кирпич. Но не отчаиваюсь: еще не вечер и целая ночь впереди…

Утром не успела нырнуть в стеклянный аквариум университетского входа-вестибюля, как лучшая подруга затараторила сорокой, – огорошила новостью:

- Тань, слышала наш преподаватель срочно уехал в командировку, а экзамен у нас принимает приезжий профессор. Из Петербурга!

Известие отнюдь не улучшило ни настроения, ни самочувствия. Наоборот, мысленно сразу распрощалась с еще теплившимися надеждами на положительную оценку и, главное, стипендию. Даже попытка убедить саму себя в том, что незаработанная студенческая “зарплата” вдруг да пойдет на восстановление экономики области, не принесла желаемого утешения.

Чтобы не оттягивать неизбежное, иду в первой пятерке. Стараюсь дрожащими руками не выдать волнения. Приказываю себе: будь спокойна, как слон! А внутри дрожу серой мышкой. Дурную эту привычку не могу вытравить с первого курса. Как-то призналась об этой экзаменационной лихорадке своему дяде в деревне. Он мудро заметил: корову теряешь, что ли вспомнила сейчас и улыбнулась. И даже на профессора забыла глянуть. Беру билет, читаю: жизнь и творчество Н. И. Костомарова. За положенные двадцать минут мысленно собираю в голове разрозненные обрывки в единое целое. И отвечаю уже очень уверенно.

- Николай Иванович – наш земляк, - говорю, чеканя каждое слово. – Он родился в селе Юрасовке Острогожского уезда Воронежской области. Отец помещик, а мать – его же крепостная. Барыня и крестьянка. После трагической гибели отца десятилетний мальчик попал в услужение к родственнику, который претендовал на наследство. Ведь Коля, Николай Иванович, был незаконнорожденным. Родители оформили брак уже после рождения сына. Поэтому паныч числился крепостным. Только неимоверными стараниями матери сына записали в ее вдовью часть наследства. Благодаря ей Николай Иванович смог получить образование и стать известным историком…

Экзаменатор слушал меня внимательно, не останавливая и не перебивая. Отвечая, старалась смотреть ему в глаза. Они мне показались добрыми. Материал я знала, потому позволила себе отвлечься чуть-чуть, и вдруг заметила в глазах профессора затаенную душевную боль. Внутреннее напряжение выдавало, как он в задумчивости, видимо, сам того не замечая, теребил свою седую бороду. Смутно показалось, что его лицо я где-то видела. Но расслабляться, заострять на этом внимание было некогда. Продолжала отвечать.

- Нам Костомаров известен прежде всего как ученый, - повторяю хрестоматийную истину. – Хотя помимо исторических трудов, писал Николай Иванович художественную прозу, стихи, драмы. Современники с почтением говорили о нем как о первом после Карамзина историке-живописце. Он умел описать давнее событие, как будто сам был его свидетелем.

После учебы в Воронеже и Харькове волей судьбы Костомаров оказался в Киеве. Избирается профессором университета и читает лекции не только студентам, но и преподает русскую историю в частном пансионе. Среди учениц встречает избранницу своего сердца, но – обвенчается с нею лишь спустя двадцать восемь лет. В канун свадьбы его арестуют по делу о Кирилло-Мефодиевском товариществе. Обвинят в государственной измене.

А дальше последует годичное заключение в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга. Сошлют без малого на десятилетие в Саратов под надзор полиции. Запретят служить по ученой части. А Костомаров и в ссылке продолжит работу над уже начатым трудом о прозорливом малороссийском гетмане Богдане Хмельницком. Воскресит в слове бунт удалого волжского атамана Стеньки Разина.

Александр Второй сменит на троне своего сурового отца Николая Первого и – простит Костомарова. Николай Иванович получает разрешение вернуться в Санкт-Петербург. Становится профессором в Петербургском университете. Его труды печатаются в самых читаемых журналах: “Современнике”, “Отечественные записки”. Его избирают в Археографическую комиссию. В ней он до конца жизни останется на служебной должности. За двадцать пять лет под редакцией Костомарова двенадцать из пятнадцати томов серийного издания “Актов Южной и Западной России”. Подсчитано – это более двух тысяч документов, введенных впервые в научный оборот.

Николай Иванович продолжал работать до самой кончины. А скончался он в апреле 1885 года после долгой и мучительной болезни. Похоронен на Волковом кладбище Санкт-Петербурга.

Творческое наследие Костомарова до сих пор не оценено однозначно. Ведь в прошлом он находил и высвечивал такие моменты, которые звучат предостерегающе и сейчас. Причем, по самым болевым и на сегодня вопросам – о федерализме и государственности, о роли личности в истории, о нравах и характере нации, ее вере и обычаях…Скажем, до сих пор не прекращаются споры о том, интересы какой нации, русской или украинской, были ближе, дороже Костомарову. Его творческое наследие и сейчас пытаются “поделить” русские и украинские исследователи.

- Видит Бог, он меньше всего хотел этого! – неожиданно выкрикнул профессор, но тут же поспокойнее сказал:

- Продолжайте, продолжайте…

- Труды Костомарова переиздаются. Самое полное издание сочинений в семнадцати томах вышло недавно в Москве, прежде всего благодаря Павлу Ульянову. А в Киеве под началом академика Юрия Пинчука выпустили “Энциклопедию жизни и творчества Н. И. Костомарова”

- Неплохо, хорошо – Москва, Киев, Петербург, - задумчиво повторил профессор. – А что же в Юрасовке?

Уж на этот вопрос я могла дать точный ответ. Буквально месяц назад побывала в родном селе историка. Честно призналась:

- Мемориальной доски или памятника Костомарову я в Юрасовке не видела. Сохранилась там школа, которую построили на завещанные Николаем Ивановичем сбережения. Век прослужила землякам, но сейчас она в жалком, запущенном состоянии! Дом без окон, без дверей, один вид ее наводит такую тоску…

- Как же так? – начал было говорить профессор. Но неожиданно замолчал. Опустил голову, что-то вспомнил, горестно вздохнул и украдкой смахнул…слезу. Когда, наконец, поднял голову, я все поняла. Я узнала его! И…проснулась.

В моей общежитейской комнате царил полумрак. Настольная лампа освещала раскрытый учебник. С его страницы смотрел человек, который только что принимал у меня экзамен. Да, Николай Иванович Костомаров.

…Ну, зачем же, зачем я ему рассказала о Юрасовке?!

Без окон, без дверей…

Николаю Ивановичу Костомарову в жизни нередко не везло. Но бездумно заносить его в разряд неудачников, конечно, несправедливо. Талантливый историк, писатель, поэт, собиратель народных преданий, легенд, песен…О нем все-таки помнят потомки. Его имя все же не затерялось в истории.

Но, несмотря на успехи в научной деятельности, жизненный путь историка счастливым и безоблачным не был. Какой-то злой рок постоянно вмешивался в его судьбу. Трагические случайности вносили разлад, рушили планы, перечеркивали надежды.

Родившийся крепостным, будущий историк так и не унаследовал дворянское звание отца из-за его трагической гибели. Причем, погиб Иван Петрович Костомаров…накануне запланированной поездки к царю по делу об усыновлении.

Спустя годы, Николай Иванович будет арестован за участие в Кирилло-Мефодиевском обществе. Это печальное событие произойдет…накануне венчания с любимой. Свадьба отложится на 28 лет!

Удивительно, что и после смерти невезение не оставляет историка. То труды сочли вдруг устаревшими и долгое время их не переиздавали.

Стараниями краеведов решили почтить память уроженцев юга Воронежской области. Изготовили пять каменных мемориальных досок…Установили лишь четыре. Нетрудно догадаться, что “несчастливая” посвящалась Николаю Ивановичу Костомарову. Ее должны были установить в селе Юрасовке Ольховатского района – малой родине историка. Плиту с высеченной в камне надписью: “Здесь в селе Юрасовка родился и провел детские годы русский, украинский историк-писатель Николай Иванович Костомаров. 1817-1885. Здание Юрасовской школы построено на завещанные Н. И. Костомаровым средства” с определенными трудностями доставили-таки в село. И – раскололи позже, после торжественного показа ее жителям Юрасовки.

Обидно. Ведь Николай Иванович до последнего часа не забывал родную, затерявшуюся в Черноземных степях слободу. Ей он завещал капитал в сумме 920 рублей золотом – на учреждение народной школы. Спустя девять лет после кончины историка, в 1894 году, в селе построили добротный кирпичный дом под крытой железом шапкой-крышей. Новоселье в нем справило одноклассное училище Министерства народного просвещения, названное именем Н.И. Костомаровым.

Без малого столетие школа была родимым домом для многих поколений сельских ребят. Но построили новую школу, а старая осиротела.

Вот и сегодня, строки эти пишутся в феврале 2002 года, старокирпичное строение, где стены – как в крепости, чуть ли не в метр толщиной, превратилось в дом без окон, без дверей. А это единственный, пока чудом уцелевший, свидетель той эпохи. Ни барская усадьба, ни церковь в Юрасовке не уцелели. Лишь старожил Николай Иванович Мирошник, десятилетие работавший здесь председателем колхоза, помнящий рассказы дедов, смог показать примерное расположение храма и усадьбы в центре нынешнего села.

По словам Мирошника, старая школа содержалась неплохо до недавнего времени, пока служила новой школе подсобным помещением. В одной из комнат даже разместили сельский краеведческий музейчик, в котором посвятили стенд знаменитому земляку.

Сейчас же здесь запустение. Местные жители, “на ком креста нет”, темной ночью потихоньку разбирают то, что можно взять и что еще может пригодиться в хозяйстве – печной кирпич, оконные рамы и другие материалы. Хозяевами стали тут и снег с ветрами. Они довершают разорение.

Гибнущий дом удивленно глядит на село широко раскрытыми пустыми глазницами окон сквозь дурнотравье бурьянное, сквозь свалку мусора, сквозь дикие заросли кустарника-самосевка. Дом словно не понимает: неужели он стал бельмом в сельском глазу, неужели земляки хотят, чтобы на его месте быстрее остались лишь развалины.

Случись это, и уже ничто не будет напоминать о том, что Юрасовка – особенное село, родина известного человека. Но остановить разрушение школы еще не поздно. И потребуется не так уж много сил и средств. Пока еще есть что спасать…Почему бы не создать там филиал Острогожского краеведческого музея, посвященный Н.И. Костомарову, рассказывающий потомкам о его жизни и творчестве.

А так – за державу обидно, когда от недавно побывавшего в Швеции председателя колхоза (не юрасовского, из недальнего села) вдруг узнаешь о том, что у тамошнего крестьянина зернохранилищу за сто лет, а жилому дому – не поверите – все шесть веков?!

РОЖДЕННЫЙ “ДО ВЕНЦА”

Жизнь ученого-историка, казалось бы, должна течь тихо и спокойно, как вода в речке его детства Ольховатке. Работа над документами в архивах, поездки по местам исторических событий, встречи и беседы с людьми, помнящими или знающими старину, запись народных песен, преданий, обычаев, в которых запечатлелось минувшее. Как итог этой деятельности – лекции и доклады, научные труды.

Все вроде бы так. Но в суровой действительности все складывалось иначе.

С детства и до самой старости Н.И. Костомарову сполна выпало взлетов и падений. Ученый профессор и арестант. Знаток русской истории, “первый после Карамзина” ее живописец. Блестящий оратор-лектор, которого восхищенные студенты выносили на руках. Этими же учениками - отвергнутый, освистанный. Труды его знала вся читающая Россия. Одни их высоко ценили. Другие отвергали и пророчили, что будут они напрочь забытыми.

Несмотря на то, что есть самолично продиктованная и выверенная Н.И. Костомаровым довольно подробная автобиография, жизнь его полна загадок, неясностей, даже тайн, которые ждут своего исследователя.

Начинаются они, оказывается, со дня его рождения.

Выписывая “допуск” к работе со старинными документами в Воронежский областной архив и областной краеведческий музей, я особо не рассчитывала, что открою “секретные” или хотя бы неизвестные доселе материалы, касающиеся личности нашего именитого земляка. К счастью, ошиблась. В руки попалось “Свидетельство о рождении Костомарова”. Сохранился этот документ в областном архиве по счастливой случайности. Когда выпускник воронежской гимназии поступал в Харьковский университет, мать обратилась в Воронежскую Духовную Консисторию за подтверждением о рождении ее сына. Документ выписали, но он по какой-то причине остался невостребованным просительницей. Так и остался лежать среди архивных бумаг, сохранившись благополучно до наших дней.*(Я признательна ученому А.Н. Акиньшину за помощь в поиске архивного дела). “Свидетельство” неизвестно биографам ученого, поэтому его стоит привести полностью.

“Свидетельство, 1833-го года февраля 6-го дня, поданным на Высочайшее имя, в Воронежскую Духовную Консисторию, Помещица Капитанша Татьяна Петрова дочь Костомарова, прошением просила, выдать ей из Метрической Острогожского уезда Слободы Юрасовки, Георгиевской церкви за 1817-ый год книги, о рождении ею до брака сына Николая Свидетельство, для представления его в Казенное учебное заведение. По справке ж в Воронежской Духовной Консистории, с Метрическою помянутой Георгиевской церкви, за тысяча восемьсот семнадцатый год книгою, в 1-й части о родившихся, под № 42-м оказалось: Слободой Юрасовки Помещика Капитана Ивана Петрова сына Костомарова, у подданного малороссиянина Петра Андреева сына Мельникова , дочь девица Татьяна родила сына Николая незаконнорожденного пятого мая, который и крещен шестого дня того ж месяца Священником Василием Реполовским. Восприемниками были: того ж Помещика Подданный малороссиянин Стефан Андреев сын Мыльников и Подданнаго малороссиянина Петра Андреева сына Мыльни к ова дочь н астасия. Почему, во исполнение утвержденнаго Его Высокопреосвященством Антонием, Архиепископом Воронежским и Задонским, и ордена Св. Анны 1-й Степени Кавалером, Воронежской Духовной консистории заключения, из оной сие свидетельство, на основании указа из Святейшаго Правительствующаго Синода, от 6-го Июня 1809-го года сие свидетельство, ей Костомаровой и выдано. Мая 10-го дня 1833-го года…”

Далее следуют подписи протоиерея Василия с крябина, секретаря Степана Устинова и канцеляриста Николая Михайлова, а также – печать Воронежской Духовной Консистории. Есть штамп о пошлине за свидетельство ценою в “одинъ рубль”.(Воронежский архив, фонд И-84, опись 2, дело 1а).

Этот документ называет иную дату рождения историка – 5-го мая, а не 4-го, как считал сам Костомаров.

Подтверждается тот факт, что Николай Иванович был незаконнорожденным сыном помещика и принадлежащей ему крепостной малороссийской “девицы”. Сообщается, при каких обстоятельствах совершался обряд крещения младенца.

Крестили будущего историка в купели перед алтарем Георгиевского храма – деревянной церквушки, украшавшей слободу. Нашлись сведения поподробней о тогдашних священниках Юрасовки. Воронежский архив хранит, к сожалению, частично “ревизские сказки” – переписи населения, проводившиеся с 1719 года. По указу Петра I примерно через каждые 20 лет вплоть до 1858 года выявлялось количество мужского населения, подлежащего налоговому подушному обложению. Так вот, по данным за 1815 год при “Воронежской Епархии Острогожского уезда слободы Юрасовки одноприходной Георгиевской церкви” “правили” службу священник Отец Василий Реполовский, возраст 51 год, дьякон Максим Семенов сын Довгополый, 30 лет, и только определенный к храму пономарь Василий Иванов сын Киндинов. Вот эти-то священнослужители и творили молитвы во здравие младенца, нареченного Николаем.

В “Свидетельстве” есть и другие интересные детали, непосредственно касающиеся биографии Костомарова, но о них скажем чуть позже.

Что известно нам о родителях Костомарова, их фамильных корнях?

Сам историк родословную по отцу выводит из глубины веков. “Фамильное прозвище, которое я ношу, - говорит он в “Автобиографии”, - принадлежит к старым великорусским родам дворян или детей боярских. Оно упоминается в XVI веке”.

Вотчина предков – Костомаровский крутояр в Москве – располагалась на берегу реки Яузы напротив Спасо-Андрониева монастыря. Этот факт оставил след в топонимике Москвы: “Костомаровский переулок, Крутояровский переулок, Костомаровская набережная, Костомаровский мост”.

Фамилия Костомаров, как утверждается в популярном этимологическом словаре Ю. Федосюка, произошла от слова “костомара - большая кость”. Очевидно, в старину слово имело и переносное значение – крупнокостный человек.

Историк в “Автобиографии” сообщает, что один из его предков Самсон Мартынович Костомаров служил у царя Иоанна IV в опричнине. Из Московского государства бежал в Литву. Как и более известный в истории перебежчик князь Курбский, получил от польского короля поместье на Волыни. А его внук Петр Костомаров уже сражался с поляками в казацких войнах под предводительством Богдана Хмельницкого. После поражений с отрядом казаков ушел в пределы Московского государства. Здесь он охранял границы в составе первого по времени из слободских полков – Острогожского – по притоку Дона реке Тихой Сосне. Потомки волынского Костомарова укоренились в краю привольном и плодородном. Один из них женился на “воспитаннице и наследнице” казацкого чиновника Юрия Блюма и получил его имение в слободе Юрасовке Острогожского уезда. “Это было в первой половине XVIII столетия… К этой ветви принадлежал мой отец”.

Костомаров утверждает так без ссылки на исторические источники. Можно лишь предполагать, что отцовская родословная стала ему известна из архивных материалов Острогожского слободского полка. Над ними Николай Иванович работал в 1837 году после окончания Харьковского университета, когда короткое время находился на военной службе в Острогожске. К сожалению, рукопись “Описание Острогожского слободского полка” пропала в 1848 году при аресте ученого по делу о Кирилло-Мефодиевском обществе и числится пока утраченной. А говорить об этом приходится потому, что “дети боярские” Костомаровы еще с начала XVII века “государеву службу служили в городе” Воронеже. Возможно, что от первостроителей Воронежской крепости идет род Костомаровых.

Отец историка Иван Петрович “родился в 1769 году, служил с молодых лет в армии, участвовал в войне Суворова при взятии Измаила”. Когда вышел в отставку, поселился в Юрасовке, стал состоятельным помещиком. Недостаточное образование восполнял самостоятельно. Читал книги даже на французском языке - “Вольтера, Даламбера, Дидро и других энциклопедистов XVIII века”. Откуда и заразился модным в ту пору в России поветрием – “вольтерианством-вольнодумством”. Своим безбожием барин удивлял, а скорее всего и ужасал дворовых крестьян.

Семьей обзавелся довольно поздно – в 48 лет. Суженую себе избрал из крепостных. Причем, до женитьбы отправил девушку на воспитание в частный московский пансион. Только Отечественная война 1812 года прервала ее учебу. Историк Федор Щербина в конце XIX века записал рассказ юрасовского старожила о том, как “золушка” стала барыней: “Жили здесь у нас Петренки, дети Петра Мыльника, и была между ними девочка Татьяна. Старый Костомар взял ее в горничные во двор, а потом она ему понравилась, – и он отвез ее в Москву обучать разным языкам. Когда француз брал Москву, то Костомар загнал тройку лошадей, и как только подъехал к дому, в котором жила Татьяна Петровна, и взял ее с собою, так француз и выстрелил сейчас же в тот дом и разбил его вдребезги”.

И вот как заявлено в уже названном “Свидетельстве”: “до брака” дочь крепостного малороссиянина Петра Андреева сына “Мельникова” “родила сына Николая незаконнорожденного”. С его отцом помещиком капитаном Иваном Петровичем Костомаровым будет “оным приходским священником Реполовским в той же Юрасовской церкви венчана 1827 года, в сентябре”.

О родовых корнях матери Костомарова, к сожалению, мало что известно. По ревизии-переписи 1795 года среди крепостных жителей Юрасовки во владении “помещика капитана Ивана Петрова сына Костомарова” семья Мельниковых (Мыльниковых) не числится.

Записаны они в седьмой ревизской сказке 1816 года. Сами списки в архиве к настоящему времени утрачены. Но есть выписка из них в “Каталоге III очередной юбилейной выставки в память Н.И. Костомарова: 1885- 1910” . “Под №3 значится Петр Андреев сын Мыльников, 31 год, у него жена Авдотья, 33 лет и дети: Татьяна 16 лет, Иван 10 лет, Наталья 4 лет”.

Так что – семью Татьяны Петровны помещик капитан “купил” после 1795 года, потому пока не ясно – в Юрасовке ли родилась его жена и мать историка. н айденное “Свидетельство”, к сожалению, не называет нам точную девичью фамилию барыни-крестьянки Татьяны Петровны: в первом случае пишется через отсутствующую в современном алфавите букву “ять” и читается “Мельникова”, строками ниже четко прописано “Мыльникова”. Кстати, спустя два столетия Мельниковы на юге Воронежской области встречаются, есть они и в нынешней Юрасовке, а вот Мыльниковых нет.

Родня помещика Костомарова, прежде всего его единственная родная сестра “помещица Коротояцкой округи Варвара Петровна Ровнева” и ее вз рослые дети были против женитьбы Ивана Петровича на крестьянке. Ведь “стары й Костомар” о чень любил сына, считая его своим наследником. Об этом не раз говорил соседям-приятелям помещикам Николаю и Ивану Рахминым, Владимиру Станкевичу, Николаю Чехурских. Говорить говорил, но не поторопился усыновить Коленьку. Рожденный “до венца” сын оставался бесправным крепостным, собственностью отца, что вскоре обернулось бедой.

“КРЕПОСТНОЙ ПАНЫЧ”

Детство маленького “паныча” четко ограничено временными рамками: 1817 год рождения и 1828 год – год трагической гибели отца.

Жил и воспитывался мальчик в отеческом барском доме, рос без завозных гувернеров, больше под опекой отца и матери. Иван Петрович старался приучить сына, вспоминает Николай Иванович, “к жизни, близкой с природою: он не дозволял меня кутать, умышленно посылал меня бегать в сырую погоду, даже промачивать ноги, и вообще приучал не бояться простуды и перемен температуры”. Научил читать и с “нежных” лет стал внушать сыну “вольтерианское” неверие. Но именно этому всячески противодействовала мать, как женщина верующая.

На всю жизнь запомнятся Николаю Ивановичу родные места. Много позже он тепло будет воссоздавать их в слове. “За рекою, текшею возле самой усадьбы, усеянною зелеными островками и поросшею камышами, возвышались живописные меловые горы, испещренные черными и зелеными полосами; от них рядом тянулись черноземные горы, покрытые зелеными нивами, и под ними расстилался обширный луг, усеянный весною цветами и казавшийся мне неизмеримым живописным ковром”.

В доме Костомарова читали и любили сочинения русских писателей, прежде всего – поэта Жуковского. Имя Пушкина, по признанию историка, стало для него “священным на всю жизнь”.

Отец охотно встречался со своими соседями – помещиками, брал с собой сына. Так что можно смело предположить: бывал в соседней Удеревке (ныне Алексеевский район Белгородской области). Коленька играл со своим тезкой Станкевичем, который в своей короткой жизни откроет поэтический дар Алексея Кольцова, поможет издать первый сборник его стихов.

В возрасте свои литературные вещи Костомаров станет подписывать именем-псевдонимом Богучаров. Видимо, уездный городок на юге Воронежской губернии тоже запомнился ему в детстве. Дело в том, что там жил родственник помещик “Иван Григорьев сын Ровнев”.

В десятилетнем возрасте Коля попадает в Москву. Отец повел его в театр. Спектакль “Коварство и любовь” Шиллера, в котором играл знаменитый Мочалов, очень понравился – “отец мой был тронут до слез, глядя на него, и я принялся плакать”.

Отец определил сына на воспитание в частный пансион.

Учиться в Москве Николаю Костомарову выпало недолго. Он заболел, его на время забрали домой в деревню. “…между тем над головой моего отца готовился роковой удар, долженствовавший лишить его жизни и изменить всю мою последующую жизнь”.

14 июля 1828 года сын осиротел. Этот день отмечен внезапной трагической кончиной его отца.

В одиннадцатилетнем возрасте детство для мальчика, по сути, кончилось.

vИ здесь уместно сказать о взглядах Костомарова, которые сложились в его характере в молодые годы и сохранились на всю жизнь. Есть свидетельство его близкой знакомой Белозерской, записанное уже в шестидесятые годы, услышанное от профессора к остомарова: “…были две стороны в характере Николая Ивановича, где он неизменно оставался одним и тем же, а именно: отвращение от всякого насилия, откуда бы оно ни исходило, и глубокая религиозность. Особенно не терпел он того, что называл “либеральным деспотизмом”. И объясняя это впечатлениями детства, когда ему (а вероятно, и Татьяне Петровне) немало приходилось терпеть от деспотического самодурства отца, судя по тому раздражению, с каким он говорил об этом…

Впечатлениям детства, быть может, следует приписать и неизменную религиозность Николая Ивановича. Религия уже в ранние годы получила такое большое значение, что представляла прелесть запрещенного плода. Еще восьмилетним мальчиком он бегал тайком от отца к заутрене. В религии находил он утешение в своих детских, а впоследствии в более серьезных невзгодах жизни. Она удовлетворяла его художественному чувству. Церковное пение, зажженные свечи, молящаяся толпа, торжественность богослужения, православные обряды были для него полны поэзии”.

По первоначальной версии, отец погиб вроде бы случайно. На прогулке в лесу лошади напугались и понеслись с дрожками вниз по крутогору, перевернулись. От удара копытом, так что в голову “впечаталась” лошадиная подкова, пан погиб.

Случилось это поздним вечером. И в эту же страшную для семьи ночь в доме пропали большие деньги. Отец собирался узаконить усыновление Коленьки. А раз он не успел это сделать, то вскоре появились иные законные наследники – племянники р овневы, потеснившие Татьяну Петровну. Они взяли ее в судебный оборот, пригрозили, что не дадут “вольную” ее сыну, оставят его крепостным.

Один из Ровневых сразу повелел Николаю “быть на своем месте, в прихожей”. Бедный мальчик не понимал, почему он из барчука превращается в “казачка”. Лакеи злорадствовали: “Полно барствовать, Николашка, - ты ведь такой же холоп, как и мы”. А Ровнев кричал: “Не отпущу на волю, поверну его в лакеи: пусть будет на своем месте”.

Новые совладельцы имения предложили Татьяне Петровне не мечтать о выдаче ей законной вдовьей доли имущества, если хочет выкупить Коленьку. Участь сына могла быть облегчена при одном условии: бери из наследства, что дают. Грабеж средь бела дня, а пришлось соглашаться “беспрекословно”. Покойный имел 609 крепостных и около 7 тысяч десятин ( по другим источникам – до 14 тысяч десятин, это больше 14 тысяч гектаров) прекрасной земли с богатыми сенокосами и лесами, да “два билета сохранной казны на 75 тысяч рублей ассигнациями”. Татьяне Петровне досталась ничтожная доля из богатств мужа – всего 50 тысяч рублей ассигнациями.

Так что матери Николай Иванович обязан свои вторым рождением.

Татьяна Петровна была не только любящей матерью, но, говоря по-нынешнему, деловой женщиной с хозяйской хваткой. Она не добилась законного раздела наследства не потому, что звалась барыней-крестьянкой. Таким было то время. Тому свидетельство – докладная записка генерал-губернатора пяти центральных губерний (в том числе и Воронежской) России Александра Балашова царю Александру I в 1819 году: “Отеческое сердце ваше, государь, содрогнется… Не только воровство в городах, не только частые и никогда почти не открывающиеся грабежи по дорогам, но целые шайки разбойников приезжали в усадьбы, связывали помещиков и слуг, разграбляли дома и пожитки и потом скрывались… В селениях власть помещиков не ограничена, права крепостных не утверждены, а слухами повиновение последних к первым поколеблено и ослушаний тьма. Недоимок – миллионы. Полиция уничтожена. Дел в присутственных местах без счету, решают их по выбору и произволу. Судилища и судьи в неуважении, подозреваются в мздоимстве. Волокиты отчаянно утомительные...”

Татьяна Петровна в несчастьях и невзгодах не опустит руки. Она надежно обеспечит будущее своего единственного сына. Хоть и ограбленная родичами мужа, не растеряется, а даже приумножит доставшееся наследство “капитана Костомарова”. Выселится из господского дома, купит другую усадьбу на окраине Юрасовки и обустроит ее.

Прежде всего она хотела дать сыну образование.Мать везет Николая в Воронеж в частный пансион. Учился он в нем два с половиной года и “к счастью для себя, был из него изгнан за знакомство с винным погребом”. Здесь готовили детей помещиков к военной службе, а Костомарова тянуло в университетские науки. Матушка самолично четырнадцатилетнего недоросля “высекла и долго сердилась”.

Вскоре в 1831 году сын попросился на учебу в Воронежскую гимназию. Его приняли сразу в предпоследний третий класс. Вспоминая то время, об обучении Костомаров отзывался нелестно, как и другой известный воронежец Александр Афанасьев, собиратель и первоиздатель русских народных сказок, автор знаменитого труда “Поэтические воззрения славян на природу”. Афанасьев заканчивал гимназию годами позже.

1833 год. В выпускном четвертом классе на гимназическом собрании шестнадцатилетний Костомаров читает по памяти на латыни Овидия.

На зимних святках – еще беда. Вновь ограблен дом Костомаровых. Мать лишилась своих сбережений.

И в этот же год открылась истинная причина гибели отца. Кучер у церкви на могиле пана принародно покаялся, что убил барина и забрал вместе с двумя лакеями его деньги. Звали кучера Савелий Иванов, он был занесен в “ревизские сказки” за 1795 год. “Савва Иванов сын Лазаря, 24 лет, у него жена Елена , 26 лет, взята у крестьянина моего Алексея Иванова”. Так что кучеру уже было за 60 лет. Носил человек в себе грех годы. Не выдержал. Попросил священника ударить в колокола и прилюдно у могильного креста признался, рассказал о случившемся всю правду.

Есть еще одна версия этого преступления. Помещик был убит за унижения, на которые был щедр в отношении к крестьянам, за жестокость и наказание без вины виноватых. Это утверждает современный украинский писатель Роман Иванчук в книге “Четвертое измерение”. Об этом же писал и Беляев в брошюре “Как жили крестьяне Воронежской губернии до Великой о ктябрьской социалистической революции”.

Сам же Костомаров, будучи уже в возрасте, вспоминала его жена, рассказывал, что мальчиком он часто плакал об отце и додумался: мученическая смерть послана ему в наказание от Господа за то, что Иван Петрович сам никогда не ходил в церковь и сына не пускал туда, запрещал молиться, а дворовым своим крепостным внушал, что понятие о Боге и о страшном суде – ерунда, сказка, никакой души человека после смерти нет нигде, никаких адских мучений тоже нет, нужно лишь старательно устроить свою жизнь на этом свете как можно лучше для себя и своих близких. Потому дворовые “смело отделались от своего господина… Николай Иванович не перестал молиться о душе своего отца до конца своих дней; молился он также и о матери.

Чем больше он входил в возраст, тем… посещение церкви становилось для него душевною потребностью… Свои дни Николай Иванович начинал и кончал чтением Евангелия”.

Эти факты еще раз свидетельствуют о том, что религиозность у Костомарова была искренней с детских лет.

Итак, в шестнадцать лет Костомаров оканчивает Воронежскую гимназию. Куда идти дальше? В Москву или Петербург из-за недостатка средств мать не могла отправить сына на учебу. Ближайшим к Юрасовке в ту пору культурным центром был Харьков со своим университетом.

“В половине августа 1833 года со страхом и трепетом я отправился в Харьков с матерью. Вступительный экзамен сошел как нельзя более благополучно… Радость моя была непомерная”.

Костомаров стал студентом.

Костомаров в Воронеже

Весна, 1911 год. Воронеж. У здания бывшей мужской гимназии на Большой Девиченской улице стоит человек. Немолодой, скромно одетый, о таких говорят - интеллигентной наружности. Очки не скрывают его проницательного, чуть задумчивого взгляда. По всему видно, что не из праздного любопытства решился он на прогулку в промозглый мартовский день.

Дмитрий Иванович Багалей, ректор Харьковского университета, здесь оказался не случайно. Приехал он по приглашению губернской ученой архивной комиссии, стараниями которой 27 –29 марта были объявлены Костомаровскими днями в Воронеже. Мемориальной выставкой, этнографическим концертом и торжественным заседанием решили почтить память знаменитого уроженца Воронежской губернии.

Не откликнуться на приглашение воронежцев Д. И. Багалей не мог по нескольким причинам.

Прежде всего, Н. И. Костомарова он знал лично. Относился к нему если не как к другу (сказывалась сорокалетняя разница в возрасте), то как к научному наставнику. Д. И. Багалею была известна мысль Костомарова, высказанная в 1882 году, о том, “что касается до истории, то нет в Европейской России края, которого судьба менее нам известна и исследована, как Слободской Украины” Возможно, это повлияло на молодого ученого. Всю свою дальнейшую жизнь Д. И. Багалей связал с изучением истории и культуры Слободской Украины и Харькова.

Конечно, Д. И. Багалей был прекрасно знаком не только с творческим наследием Костомарова, но и с основными вехами его жизненного пути.

Родился Н.И. Костомаров в селе Юрасовке Острогожского уезда Воронежской губернии. Был незаконнорожденным сыном помещика и крепостной крестьянки. Учился в воронежском пансионе и гимназии. Окончил Харьковский университет. Далее судьба связала его с Киевом, Саратовом, Петербургом.

Каждый город оставлял какой-то след в его душе.

Харьков, – безусловно, положительный. Это пора юности мятежной, пора новых интересных знакомств, пора пробуждения научных интересов… Саратов – место ссылки (этим все сказано).

А Воронеж как повлиял Воронеж на развитие личности будущего историка?

Над этим вопросом не мог не задуматься Д. И. Багалей в еще спокойный от суеты утренний час, выбрав для прогулки именно эту непарадную городскую улицу, так как здесь протекала жизнь юного Костомарова.

* * *

Первый раз Коля Костомаров оказался в Воронеже случайно – проездом. Как только ему исполнилось 10 лет, отец повез его в Москву. “До того времени я нигде не был кроме деревни и не видал даже своего уездного города”,- позже запишет он в “Автобиографии”. Видимо, губернский Воронеж мало запомнился будущему историку (о посещении его в 1827 году в воспоминаниях нет ни слова). Возможно, увиденные впечатления поблекли перед яркостью столицы.

Да это и не удивительно. Ведь в начале девятнадцатого века Воронеж был мало похож на благоустроенный в тогдашнем европейском понимании город. В ненастные осенние и весенние дни он представлял даже на главных улицах непролазные топи. По преданию, по Большой Дворянской улице во время таких грязей публика изволила разъезжать на лодках, запряженных быками. Ни одна торговая площадь, ни один речной съезд не были вымощены. Осенью и весной из-за “распускавшейся невылазной грязи” водовозы поднимали в два раза цену за доставку бочки речной воды. А еще в городе была волчья яма. По мнению здешнего старожила, гиблое место именовалось так, потому что многие жители просто тонули в ней.

Лишь в 20-е годы девятнадцатого века наметились изменения к лучшему. Были выписаны смоленские мостовщики, которые заново “одевали” брусчаткой главные улицы города. До этого они были сотворены из огромных камней и представляли собой что-то вроде “площадей, усеянных валунами”. Мастера вымостили городские нагорные улицы и речные съезды. По Большой Дворянской проложили тротуары и установили фонари, светившие по вечерам уже не сальным огарком, как прежде, а маслом…

Таким Воронеж увиделся Коле Костомарову в далеком 1827 году.

В Москву же отец вез его не на экскурсию. “Меня отдали в пансион, который в то время содержал лектор французского языка при университете Ге. Первое время моего пребывания после отъезда отца из Москвы проходило в беспрестанных слезах; до невыразимости тяжело мне было одинокому в чужой стороне и посреди чужих людей; мне беспрестанно рисовались образы покинутой домашней жизни и матушка, которой, как мне казалось, должна была сделаться тяжелой разлука со мной”,- вспоминает Николай Иванович в автобиографии.

Но учеба в Московском пансионе продолжалась недолго. Как только учение стало “охватывать” Николая и тоска по дому улеглась, он заболел. Отец решает забрать его домой с тем, чтобы продолжить обучение после летних каникул. Но летом случилось несчастье.

Иван Петрович Костомаров был злодейски убит, как позже выяснилось, своими же крепостными. Он не успел официально признать сына, рожденного до брака от крестьянки. И Коля, неожиданно для себя, вдруг стал крепостным. Племянники отца Ровневы предъявили законные права на наследство. Татьяна Петровна Костомарова все-таки сумела в судебных тяжбах с нелюбезными родичами своего мужа выкупить сына из крепостной неволи, потеряв при этом немалую часть “вдовьей доли” в наследстве.

Первым делом мать позаботилась о дальнейшем обучении сына. Татьяна Петровна “не решилась везти его снова в Москву, а по совету соседей определила его в Воронеж в частный пансион, для приготовления для поступления в гимназию”. Соседом, давшим вдове этот дельный совет, вероятно, был Владимир Станкевич – близкий друг покойного Ивана Петровича. Его поместье располагалось в селе Удеревке, неподалеку от Юрасовки. Он тоже еще в 1825 году определил своего сына в Воронежский благородный пансион П. К. Федорова.

Так туда же попал и Николай Костомаров. Это учебное заведение располагалось в живописном месте – на высокой горе над рекой Воронеж в доме княгини Касаткиной. Оттуда прекрасно просматривались старые корабельные верфи, построенные при Петре Первом, а также цейхгауз и развалины царского домика. Но Коля учился здесь недолго. Мать привезла его в Воронеж зимой 1828 года, а “в ту же зиму пансион… был переведен в новый дом, недалеко от гимназии”. Прежний княгиня Касаткина пожертвовала для школы кантонистов – солдатских сыновей, которые с рождения числились за военными ведомствами и обязаны были отбывать длительную военную службу.

Из окон нового помещения не открывались столь прекрасные городские виды. Зато при доме находились огромный тенистый сад с длинными аллеями из лип и орешника, с плодовыми деревьями и заброшенной беседкой, представлявшей собой 4 комнаты и круглую залу. Ученики пансиона не сомневались в том, что эта беседка, бывшая ранее барским павильоном,- свидетель эротических и других сцен. Дети верили, что беседку теперь населяют привидения, а по ночам в ней бродят мертвецы. Начитавшись тайком от учителей романов Редклифа и Вальтера Скотта, ученики пансиона шепотом передавали друг другу, что в беседке слышали странный стук, из нее доносились вздохи и стоны. В свои 11 лет Коля Костомаров, видимо, был не из робкого десятка. Поспорив с друзьями, он вызвался принести из беседки доску. Сумел выполнить обещанное, не испугался. Его храбрость была по достоинству оценена.

Сравнительно недавно краеведам удалось установить: здание бывшего Федоровского пансиона благополучно здравствует и поныне. Вот только от сада и беседки ничего не осталось. Теперь это дом под номером 80 на нынешней улице Сакко и Ванцетти. В костомаровскую пору этот двухэтажный каменный особняк под железной крышей принадлежал княгине О.М. Лобановой-Ростовской. Владелец пансиона Федоров просто арендовал помещение. Дом выглядел не столь внушительно, как сейчас. Уже после 1837 года к нему пристроили крылья. Здание стало солдатской казармой и общежитием воспитанников учительской семинарии. В настоящее время здесь располагается общеобразовательная средняя школа. А мемориальная доска сообщает о том, что в здании в 1941-1942 годах находился штаб Юго-Западного фронта.

Николай Костомаров пробыл в пансионе Федорова два с половиной года. В почтенном возрасте он вспоминал с недовольством учителей и то, как они воспитывали, учили своих подопечных.

Преподавание в пансионе, по мнению Н. И. Костомарова, проводилось отрывочно. “Не было даже разделения на классы; один ученик учил то, другой иное; учителя приходили только спрашивать уроки и задавать их вновь по книгам. Верхом воспитания и образования считалось лепетать по-французски и танцевать. В последнем искусстве я был признан чистым идиотом: кроме моей физической неповоротливости и недостатка грации в движениях, я не мог удержать в памяти ни одной фигуры контр-данса, постоянно сбивался сам, сбивал других и приводил в смех и товарищей, и содержателей пансиона, которые никак не могли понять, как это я могу вмещать в память множество географических и исторических имен и не в состоянии заучить такой обыкновенной вещи, как фигуры контр-данса”.

Большая часть детей, обучавшихся в пансионе, была из помещичьих семей. Они считали, что русскому дворянину унизительно заниматься науками. Их идеалом была военная служба, которую можно проходить в короткий срок, лишь бы дослужиться до какого-нибудь чина. А получив чин, мечтали они вернуться в свои имения к холопам и охотничьим собакам. Николай же грезил об университете, считал его “первой необходимостью для того, чтобы быть образованным человеком”.

Из товарищей по пансиону в автобиографии Костомаров вспоминает лишь Станкевича, который оставил “по себе самую добрую память во всех, знавших его, и в особенности в кругу своих товарищей, на которых он оказывал громадное влияние своей симпатичной и честной личностью и недюжинным умом. Наши отцы были очень дружны между собой; но мы не могли сблизиться вследствие неравенства лет”. Николай Станкевич был на 4 года старше.

Любовь к Воронежу и своему родному имению Николай Владимирович пронес через все жизненные тяготы и невзгоды. Много позже, вдали от родины, Станкевич писал В. Г. Белинскому: “Альпы едва ли так понравятся мне, как меловая гора над рекой весною в сельце Удеревке”. Кстати, в детстве Коля Станкевич ухитрился родную Удеревку сжечь дотла. Резвый семилетний мальчик достал где-то ружье, пробрался на чердак дома и выстрелил в кровлю. Кровля загорелась, и вскоре ветер разнес пламя по всей деревне… Хулигана не могли отыскать целый день. Он убежал в соседнюю рощу и собирался там расположиться на житье, как дикий человек. Видимо, в семь лет Станкевич был еще не совсем “симпатичной личностью”, какой спустя время запомнился товарищам в пансионе.

Из преподавателей пансиона Николаю Костомарову запомнился француз Журдан. Этот господин терпеть не мог немцев и до страсти любил вспоминать свои военные походы. Рассказывая однажды в классе о битве при Йене, в которой был сам участником, “до того увлекся, что снял штаны и стал ученикам показывать свою рану”.

Н.И. Костомаров считал, что учителя пансиона обращались со своими питомцами грубо, несмотря на светский лоск. Но, видимо, сам он доставлял немало хлопот наставникам. Пример из его автобиографии – тому подтверждение: “Однажды гувернер Guillaume в рисовальном классе, заслышав шум в том месте, где я был, вообразил, что непременно шалю я, а никто другой, так как я был из самых задорных, не разобрав, в чем дело, подскочил сзади и рванул меня за ухо до крови. Ничего не ожидая, я вспылил, пустил в лицо гувернеру толстейшую грамматику Ломонда и подшиб ему глаз. За это решено было меня высечь, но часть учителей, и в том числе содержатель пансиона Федоров, восстали против этой меры; меня заперли в карцер, а гувернера удалили”. Несмотря на заступничество Павла Кондратьевича Федорова, Николай Костомаров не изменил своего отношения к нему. Считал его ленивым “до невыразимости”, указывал, что от Федорова, как от учителя математики, “ничему нельзя было научиться”. Вспоминал в автобиографии, “как за нарушение тишины он бил виновных по щекам”.

Биограф Н.В. Станкевича Анненков несколько по-иному описывает характер Федорова: “Обладал искусством управлять детьми без насильственных средств,… умел затрагивать самолюбие мальчиков, стыдить их без унижения, употребляя иронию”. По мнению П. В. Анненкова, Федоров казался “глубоко огорченным, расстроенным и даже больным, когда приходилось разбирать школьнические проделки и изрекать осуждение”.

Окончивший благородный пансион Федорова, Николай Станкевич освоил на занятиях у директора математику “порядочно”. Он бережно сохранял память об этом наставнике, “смущался впоследствии при неблагоприятных слухах о нем и всячески пытался спасти свое уважение к бывшему учителю”.

Николай Костомаров же курс пансиона не окончил. Как он решил для себя, “к счастью”. Его выгнали “за знакомство с винным погребом”, куда он с товарищами пробирался по ночам за вином и ягодными водицами. Его высекли, посадили на тележку и отправили домой. Товарищи не пострадали, так как Николай всю вину и ответственность за содеянное взял на себя.

“Мать посердилась на меня, а еще более на содержателей пансиона, я остался в деревне до августа и почти ничего не делал, а только много читал”, к чему, наверное, его все-таки приучили и в пансионе.

В августе 1831 года Татьяна Петровна определила четырнадцатилетнего сына, по его собственной просьбе, в Воронежскую гимназию.

Здание гимназии располагалось в трехстах метрах от благородного пансиона Федорова на той же Большой Девиченской улице. Дом сохранился и поныне. Его современный адрес: улица Сакко и Ванцетти, 102.

Это здание изначально строилось не для гимназии. В нем разместил свои апартаменты тайный советник Александр Борисович Сонцов, он же воронежский гражданский губернатор. Дом своим обликом должен был внушать почтение и даже трепет: здесь, дескать, обитает один из сильных мира сего (а в границах губернии - и сильнейший!).

Построенный в духе позднего классицизма, большой трехэтажный особняк с портиком и колоннами возвышался над домиками чиновного люда. Возможно, именно жизнь среди черни и не приглянулась сыну А.Б. Сонцова – Петру Александровичу (тоже воронежскому губернатору), который распорядился продать дом со всеми надворными службами в казну.

В 1821 году директор П. Г. Бутков возбудил вопрос о приобретении для гимназии особняка Сонцова. “Этот дом,- как писал он в своем донесении,- хотя находится и не на главной улице Воронежа, но место им занимаемое лежит в той части города, в которой знатнейшее число учеников занимает квартиры и в которой по песчаной почве земли не бывает большой грязи и тогда, как оная в горных частях Воронежа осенью и весною чрезмерна и бывала причиною, что в теперешней гимназической квартире прекращалось учение недели на две, дабы не подвергнуть учеников болезням”. За свой дом Сонцов просил 35 тысяч рублей. Такой суммы в распоряжении гимназии не было. Директор Бутков не желал упустить сравнительно хороший дом. Далее он в своем донесении пишет: “Для выгоды гимназии было бы весьма полезно, ежели бы дворянство Воронежской губернии приняло на себя и совершило покупку дома Сонцова, но как 7 уездов Воронежской губернии к пожертвованию на то еще не присоединились, а при том известно, что сбор таковых обещаний не всегда выполняется скоро и верно, то легко случится, что Воронежская гимназия, ожидая своего пристанища из сих рук, еще несколько лет должна будет преодолевать трудности своего помещения”. Но этого не случилось. Бутков уже в апреле 1822 года купил дом Сонцова. И вскоре сюда переехала гимназия.

Особняк был во всех отношениях лучше прежнего. Но он “не представлял удобств, необходимых для благоустроенной школы”. Это заметил в 1826 году профессор Московского университета Павлов, ревизовавший гимназию. Она в то время причислялась к Московскому учебному округу. После ревизии и на основании донесения нового директора гимназии фон Галлера, Правление Московского университета сделало распоряжение о продаже гимназического дома и о приобретении нового. Но продажа эта не состоялась.

Воронежская гимназия располагалась в особняке Сонцова с 1822 по 1853 год. Указом от 12 января 1831 года она перешла в ведомство Харьковского университета.

В архивном деле фонда Дирекции народных училищ приведена подробная опись этого здания: “…главный корпус… построен из кирпича о трех этажах, с земли до цоколя одет диким камнем, отштукатурен, обелен, покрыт железом, покрашенным красною краскою. Как сей корпус расположен на покатости горы, то лицевая или улочная сторона нижнего этажа открыта, но задняя, дворовая, углубляется в землю почти до половины” (Воронежский архив, фонд 64, опись 18, дело 10, листы 71-75).

В этом-то доме и продолжил учебу Николай Костомаров. Его приняли сразу в третий класс гимназии, “оказав большое снисхождение”. Костомаров, по собственному признанию, был очень слаб в математике, а в древних языках совсем несведущ.

Гимназическое образование ученики осваивали тогда четыре года. Известно, что они изучали такие предметы: Закон Божий, греческий и латинский языки, Евангельскую историю, физику, математику, российскую словесность, немецкий и французский языки, рисовальное искусство и, конечно, историю. Дети дворян и обер-офицеров в ту пору составляли большую часть учеников. Получали образование в гимназии и выходцы из других сословий – из семей “свободного состояния”.

В начале 1830 года гимназия наполнилась детьми мелких чиновников, небогатых купцов, мещан и разночинцев. По подсчетам Костомарова, число учащихся в то время “едва ли простиралось до двухсот человек во всех классах”.

С 1824 по 1834 год гимназию возглавлял ветеран Отечественной войны Владимир Иванович фон Галлер. Его жизнь была насыщена и достаточно интересна. Уроженец Витебской губернии. Воспитывался в военно-сиротском доме, ставшим впоследствии Павловским кадетским корпусом. Он имел 20 душ крестьян и 100 десятин земли. Службу на благо отечества начал в армии. Участвовал в сражениях 1812 года под Могилевом, Смоленском, под селениями Бородином, Вороновым и Тарутином, под городами Вязьмою и Красным. Преследовал отступающих французов, “участвуя во всех авангардных и арьергардных делах”, был даже “в качестве волонтера на английском бриге”. Он исполнял обязанности адъютанта при военном губернаторе Кенигсберга. Выйдя в отставку, “определился надзирателем акцизного сбора в городе Валуйки”, а позже попал в Воронеж.

В описании Костомарова фон Галлер из лихого вояки, патриота своей родины превращается в “тип мерзавца и взяточника”. “Он радовался, когда ученики плохо учились, так как это был отличный случай для получения взяток. Обыкновенно он встречал приносивших руганью. И затем поспешно уходил, а с заднего крыльца его кухарка принимала дары. После этого директор становился необыкновенно ласков с учеником, за которого получил нечто. Он завладел почти всем домом гимназии, а классы перевели во флигель и мезонин. В сад также перестали пускать. Наконец, приехал ревизор из Петербурга и заставил директора перейти на частную квартиру; в последнем, четвертом классе, мы уже учились в просторной хорошей зале”.

Николай Костомаров квартировал с несколькими другими учениками у преподавателя латыни Белинского. “Он кормил и содержал нас хорошо, но все старался обращаться с нами построже и беспрестанно говорил: “Нужно посечь!”. Но сек он редко, не больно, и то, если не особенно силен был протест”.

Учившийся с 1837 года в Воронежской гимназии будущий собиратель и издатель великорусских народных сказок А. Н. Афанасьев описал Андрея Ивановича Белинского, как почтенного старика с грубым голосом и с большими странностями. Незлобный, знавший основательно свой предмет педагог был постоянным объектом детских шалостей. “Сколько раз, бывало, весь класс сговорится, и мы писали урок мелом на доске, стоявшей позади учительского кресла, и на вопросы учителя отвечали по доске. Пристально следя по учебнику за ответом, он ничего не замечал. Бывало, несколько лекций сряду показывали ему один и тот же урок или перевод, и все обходилось без шума”. Но в то же время Афанасьев считал, что “латинский язык был единственный, который преподавался в гимназии еще сносно”.

Новым языкам во время Костомарова и Афанасьева учили гимназистов немец Карл Иванович Флямм и француз Карл Иванович Журдан. “Наши Карлы Ивановичи, - считает А. Н. Афанасьев, - были люди жалкие; видно было, что они не получили никакого образования и никогда не думали поучать юношество; но коварная судьба, издавна привыкшая всякого рода иностранца превращать на Руси в педагога, разыграла с ними ту же старую комедию”.

Учитель немецкого языка Флямм плохо понимал по-русски, и гимназисты его нисколько не уважали. На уроках он часто ошибался и путался в русских словах и выражениях. Вместо того, чтобы сказать “поставить ударение”, говорил: “сделайте удар”. И ученики, потешаясь над ним, все залпом стучали кулаками о тетрадь. Немец выходил из себя, но никак не мог объяснить того, что хотел, и весь класс хохотал над ним.

К нему же на урок шалуны приносили кусочки разбитого зеркала и мучили бедного педагога, наводя лучики летнего солнца на его почтенную лысину. Карл Иванович от такой жизни часто выходил из себя, махал палкой, без которой в класс являться боялся, и пополнял словарный запас учеников крупными проклятьями на родном наречии.

Русской словесности Николая Костомарова и Александра Афанасьева учил Н. М. Севастьянов. По их воспоминаниям, всегда чисто и скромно одетый, с постной и праведнической физиономией, с головой, нагнутой несколько набок, со вздыхающей грудью, тихо и скромно входил он в класс. Начинался и заканчивался урок молитвами. Гимназисты, пытаясь избежать учения, частенько просили его рассказать о чудесах разных святых, и педагог “с радостною улыбкою начинал свои бесконечные рассказы, и класс проходил незаметно среди его проповеди и наших шалостей, которым предавались мы под его монотонный говор”. Н. И. Костомаров в автобиографии вспоминает, что на одном из уроков русской словесности, когда ученик читал “Христос воскресе”, ему надоело слушать. Коля не утерпел и закричал по-козлиному. Севастьянов рассвирепел и в наказание приказал поставить его на колени.

Этот педагог пытался привить воспитанникам любовь к Ломоносову и Державину, Муравьеву и Жуковскому. А гимназисты не могли простить его неприязни к Пушкину…

Закону Божьему учил Костомарова отец Яков, который требовал зубрежки слово в слово. Трудно сейчас даже представить эпизод из биографии Костомарова, учитывая, что произошел он на уроке Закона Божьего. “Раз отец Яков, рассердившись за что-то на меня, закричал: “Костомаров! Свинья ты! Сукин сын!”. Я ответил ему: “Кутья ты! Сукин сын!” И он пустил в меня чернильницей, а затем пожаловался начальству. Меня хотели выгнать из гимназии, но Белинский дал за меня взятку директору фон Галлеру, в виде двух пудов сахару, и меня оставили”.

Учителем истории в гимназии был молодой человек по фамилии Цветаев. Он преподавал по истории Шрекка, не объясняя и не комментируя событий, излагаемых в учебнике. По мнению Костомарова, Цветаев не мог пробудить интереса к своему предмету, потому как сам его не любил.

В воспоминаниях Костомарова и Афанасьева педагоги Воронежской гимназии даны в неприглядном мрачном свете. Но необдуманно осуждать их не следует. Неблагодарная во все века работа учителя в их случае старательно усложнялась учениками. В кругу гимназистов, по признанию Костомарова, обычным явлением были грубые ругательства, драки и грязные забавы. Многие дети попадали в гимназию, не получив достаточного первичного образования. И вот этих провинциальных балбесов, напоминающих нам “вождя краснокожих” из известного рассказа американского писателя О. Генри, и старались учителя перевоспитывать.

Костомарову и Афанасьеву надо отдать должное: описывая учебу в гимназии, они не пытались представить себя паиньками, наоборот, честно рассказывали о своих проделках и шалостях. Читая их воспоминания, просто надо иметь в виду, что писали их не гимназисты, а уже профессор исторических наук и ученый, знаток русского фольклора. Соответственно, оценивали они воронежских педагогов не с ученической колокольни, а с позиций много знающих, умудренных богатым жизненным опытом людей.

В 1833 году выпускник гимназии Николай Костомаров на публичном испытании слушал речь учителя истории Цветаева. В своем выступлении на тему: “О характере русских” историк выделил три особенности русского национального характера. Во-первых, это благородство души, напитанной “духом веры”. Затем, верность монарху: “Англичане говорят, что нет народа в Европе, более россиян преданного государю, коего они равно страшатся и любят”. И третья отличительная черта русских есть любовь к родине. Преподаватель призвал гимназистов “оправдать надежды монарха-отца” и приложить все силы для того, чтобы раскрыть свои возможности на благородном поприще.

В 1833 году окончили Воронежскую гимназию 16 человек. Из них только Николай Костомаров в том же году поступил в Харьковский университет. Три его гимназических товарища стали студентами того же университета годом позже.

* * *

Эти и подобные им страницы жизни молодого Костомарова вспомнились Д.И. Багалею на Большой Девиченской. А возвращаясь незнакомыми воронежскими улочками в гостиницу, Дмитрий Иванович пытался представить, как сам город лепил в Костомарове историка.

Ученики пансиона, Костомаров с друзьями, у цейхгауза и развалин домика Петра Великого играют в строителей легендарной петровской флотилии. Спускают на воду со стапелей воронежских верфей боевые корабли…

1831 год. Собрание литературного кружка в гимназии. Костомаров слушает стихи молодого поэта Кольцова, в которых пела народная душа, живой представлялась старина. Николай участвует в обсуждении будущего альманаха “Цветник нашей юности”, который при помощи Кольцова задумали выпустить гимназисты.

Сентябрь 1832 год. Благовещенский собор Митрофановского монастыря. Николай Костомаров из толпы верующих широко открытыми глазами смотрит на государя императора Николая Павловича, который изволил посетить Воронеж в связи с открытием нетленных мощей святителя Митрофана, первого епископа Воронежского.

В воспоминаниях Костомарова обо всем этом нет ни слова. Все - лишь догадки, отмахнулся от навязчивых картинок Дмитрий Иванович. Хотя разве можно все детали человеческой жизни уместить в одной автобиографии?

В Воронеже с его богатой истории и зародился интерес Костомарова к дням минувшим. Именно этот город предопределил его судьбу как ученого-историка. Божий промысел был и в том, что спустя годы Воронеж вспоминал своего отрока-гимназиста.

“Погода не благоприятствовала посещению выставки: все три дня шел снег и дождь, было холодно и как-то неуютно, - вспоминал Д. И. Багалей. – Чувствовалось, что местное общество отнеслось к выставке равнодушно. В чем заключалась причина этого, мне, как приезжему, было решить трудно; но во всяком случае причина лежала не в самой выставке, которая была довольно интересна, а скорее в предубеждении против нее публики, которую, очевидно, не привлекло некогда столь популярное имя Костомарова… Костомаров был все же только ученый”.

И если воронежцы легко и быстро забыли Костомарова, то сам он город забыть не мог. Собирателю автографов И. Т. Полякову за пять лет до смерти Николай Иванович писал: “Вы делаетесь мне близкою личностью еще и потому, что Вы живете в Воронеже, местности, которую если я и не имею права назвать моею родиною, но которая была мне близкою в отрочестве: там провел я свои юные лета… И навсегда останется мне памятным, как я мерил еще не выросшими ногами песчаную улицу, идущую от Попова рынка к Девичьему монастырю, на которой, не доходя Введенской церкви, находилась тогда гимназия…Все это – воспоминания юности, образы, напечатлевшиеся навсегда в воображении. И теперь бы на старости лет не отрекся я от удовольствия побывать там, если бы судьба туда привела! А до того – дай Бог процветания этому благословенному краю и всем живущим в крае этом…”

ПОЕЗДКА НА РОДИНУ

1845 год оказался для Костомарова годом прощания со своей малой родиной. Конечно, он этого и не предполагал. 28 лет человеку, возраст, когда все впереди..

В 1845 году в Юрасовку Николай Иванович ездил даже дважды.

По завершении учебного года в Ровно Костомаров направляется учителем истории в первую Киевскую гимназию. Туда он и стремился всей душой, где успел познакомиться с Пантелеймоном Кулишом. Их сдружили сразу общие интересы к малорусской истории, к народному творчеству. Сблизился с Михаилом Андреевичем Максимовичем – ученым-историографом и фольклористом.

Успокоенный желанным назначением, в отпуск Костомаров из Киева через Глухов и Курск уехал в Юрасовку. О своем пребывании в родном краю, “где великорусские и малорусские народности сходятся между собою рубежами”, он в “Автобиографии” сообщает довольно скупо. Побывал в Дивногорском монастыре у Дона. “Это одна из живописнейших местностей, которые мне случалось встречать в России”, так охарактеризовал историк увиденное.

Бывая дома у матери, продолжал исторические поиски. Современник Костомарова воронежский историк-краевед Григорий Веселовский свидетельствует, что в молодости “известный ученый” поднимался на заречную гору и оттуда любовался Караяшником. Это соседнее с Юрасовкой селение “под влиянием библейских сказаний он сравнивал с Назаретом”, славящимся в Палестине своим красивым месторасположением. В Караяшнике “на главной площади и близ нее в разных местах находятся курганы, некоторые из них весьма замечательны по возвышенности (особенно один, расположенный на высокой горе и видный на большое пространство)... Никто, кажется, после Костомарова не занимался их раскопками, да и Николай Иванович в короткое время пребывания своего в слободе не мог как следует исследовать эти курганы.

Когда Костомаров раскапывал один из таких курганов, то о нем в слободе говорили, что “вин шукае шкарбы”. В народе сохранено довольно сказаний об искателях кладов, но их поиски будто бы оканчивались ужасными приключениями… и потому народ смотрит на курганы с каким-то страхом и почти к каждому из них приурочивает много невероятных событий”.

Костомаров непременно посещал слободской храм – Георгиевский, на ту пору уже обветшавший. Помещики и прихожане хлопотали о перестройке церкви, собирали деньги. Крестьянам запомнилось, что “паныч” всегда усердно молился Богу. А в конце службы ктитор с колокольцем и “церковным кошельком” сразу шел к Николаю Ивановичу. Костомаров клал деньги, забирал колокольчик и кошелек и направлялся к помещице Егоровне. “Станет перед нею и звонит, звонит”, пока она не пожертвует свои рубли, затем “таким же манером” звонит перед Николайченком. “А когда обойдет помещиков, снова отдает кошель ктитору, который потом и ходит уже по церкви”. Церкви он постоянно дарил “то Евангелие, то плащаницу, то подсвечник”. Землякам Костомаров остался в памяти не только религиозным, но и добрым, пытливым.

Увидит мужика босого или без свитки, спросит: “А шо, у тебе и чобит нема?” – “Нема, панычу”. – “Ну, возьми гроши и купи”.

Собирал односельчан в вечерний час, просил петь песни и записывал их.

У храма Николай Иванович навещал могилу отца. А напротив стоял дом “старого Костомара”, где сын родился и рос безмятежно счастливым. “Одноэтажный, квадратный, с зеленою крышей и небольшим балконом или “крыльцом”, обращенный на восток. С запада к дому примыкал маленький садик, с естественным, образуемым речкой Ольховаткой прудом, заросший по окраинам ветлами”.

После трагической гибели отца для Николая Ивановича эта родительская усадьба стала чужой. Наследники принудили мать выселиться. Здесь же в Юрасовке она купила имение Н. И. Михайловской. “Новый дом был о пяти покоях, крытый камышом и стоял в оконечности слободы на огромном дворе, где кроме дома, амбаров, сараев и конюшен было три хаты, а в глубине двора лежал фруктовый сад, десятинах на трех, упиравшийся в конопляник, окаймленный двумя рядами высоких верб”.

Когда на склоне лет Костомаров будет диктовать “Автобиографию”, он представит себя беззаботным мальчишкой, который любил стрелять – пускать стрелы из лука. Коля-гимназист воображал себя уже мореплавателем-первопроходцем, когда отправлялся в путешествие по речке Ольховатке. Плыл на “корабле” – в корыте, поставленном на плот из досок. Пробирался сквозь густые камыши и кувшинник на плес – на открытую заводь.

Студентом Костомаров на каникулах – вакациях любил скакать “и по своим, и по чужим полям” верхом на лошади. Баловался охотничьим ружьем, “помню, как один раз я выстрелил в кукушку и убил ее; мне так стало жаль ее, что несколько дней меня словно томила совесть”.

Вспоминая юношеские годы, ученый-историк вдруг откроет для себя, что больше никогда в прожитой жизни он “до такой сте6пени не сближался с сельскою природою… Меня занимала каждая травка, каждый цветок”. Как это ни покажется странным, но такое же чувство в стихах выразит поэт, наш современник:

Время придет уезжать –

Речка за мною туманная

Будет бежать и бежать.

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

В 1844 году с Волыни, где работал учителем, Костомаров писал близкому человеку: “…я с жадностью на каждом шагу расспрашивал о быте здешнего народа (признаюсь, это меня более занимает теперь, чем даже народная поэзия), и получил ужасающие сведения. Каторга лучше была бы для них! Не говоря уже о том, что бедный русский крестьянин работает помещику вместо указанных трех дней целую неделю (что водится у ваших полтавцев, краснея, должен это сказать!), а себе во время рабочее уделяет только праздники”.

Несмотря на эту душевную боль о крепостной тяжкой доле, Костомаров, сын помещика и сын своего времени, мечтал иметь усадьбу в донской стороне. Об этом известно из письма дяди. Братья, старший Иван и младший Захар - крепостные крестьяне, стараниями сестры, матери Костомарова Татьяны Петровны, получили “вольную”,со своими семьями переселились в Новокалитвенскую волость своего же Острогожского уезда, приписались к Обществу государственных крестьян. Родичи еще не знали, что отсылают письмо арестанту, взятому под стражу по делу о Кирилло- Мефодиевском братстве, и его матери, плачущей у тюремных ворот.

“Милая и бесценная моя сестрица Татьяна Петровна!

Терпел, томился, крушил себя долго, очень – долго, но наконец опять терпение мое лопнуло, так на сей раз выражусь,- опять решился за непременный долг и обязанность засвидетельствовать вам нижайшее мое почтение и вместе обеспокоить вас, ибо по отсутствии вашем в скором времени постиг меня несчастный случай,- быть может и для вас очень трогателен и жалок: мать наша, так сказать, основание, держава нашего благополучия и счастья в жизни, от печали сильно заболела и в скором времени волею Божьею скончалась: именно: в 1846 году Мая 6 дня, лишась таковой наставницы я совсем от печали и тоски лишился почти здоровья и все в моем доме приняло совсем новый оборот, ибо в таких молодых моих летах некому мне преподать благого совета и наставления, поелику и все мои здешние родные от меня отказались с благими советами, и только постоянно слышу от них: всегдашние обиды и оскорбления, постоянно расстраивают мое здоровье и опустошают дом, говоря: давай делить имение, иначе мы тебя станем разорять, такая постоянная моя скорбь и тоска почти уже положила меня в постель, а тем более, что я дважды посылал к вам письма, но от вас, к моему сожалению, не получал ни одной строки в мое наставление, которая строка послужила бы для меня величайшим удовольствием и благополучием и даже, можно сказать, росою благодати – для моего сердца; почему усерднейше прошу и умоляю вас пишите ко мне письма, и если не противно вам будет, то прошу вас удостоить меня – своим посещением лично, для меня это будет дороже всего, иначе, если же не получу на сие письмо никакого ответа, то я уже буду в совершенной отчаянности, буду думать, что вас уже нет и на свете.

Милый мой племянник Николай Иванович!

Пожелав вам от всевышнего творца всех благ, и в ваших делах скорых успехов, сожалею я о том, что судьба меня разлучила с вами так, что я с вами не могу и видеться и знать о вашем здоровье и благополучии. Вы по отъезду изволили мне приказывать, чтобы я отыскал для вас землю, таковая есть у помещика Батовского близ слободы Калитвы, земля подходящая, до 600 десятин со всею хозяйственною устройкою, и если вам угодно будет, то можно купить оную со всеми крепостными людьми оного помещика Батовского, а продажа земли оной для Батовского необходимо нужна, к тому же – нужно сказать вам, что оную землю все соседние помещики советуют купить, ибо она очень удобна и выгодна. Если вам угодно будет оную купить, пишите ко мне письмо, а я по получении от вас письма уведомлю вас подробно, какая на ней есть постройка, заведения, сколько душ крестьян и чего она стоит.

Адрес письма пишите ко мне так: Воронежской губернии в город Павлов помещику Тимофею Лукьяновичу г. Шапошникову, живущему в слободе Новой Калитве.

За сим, пожелав вам всех благ, остаюсь жив и здоров, покорный к вашим услугам.

Захарий Мыльников .

1847 года июня 14-го дня.

Слобода Ивановка”(Государственный архив Российской Федерации, фонд 109, опись 1, дело 81 часть 3, листы 254 а б, 255 а б).

Не знаем, получили ли Костомаровы весточку от родных? Узнала ли Татьяна Петровна о кончине своей матери Евдокии – бабушке Николая Ивановича? В эти и без того горестные дни юрасовская барыня-крестьянка, откуда силы брались, стучала во все государевы кабинеты, умоляла самого царя. Мать пыталась облегчить участь единственной кровиночки, родимому сыну. В такую годину увидел ее сквозь решетку в тюремном дворе Тарас Шевченко:

Гляжу: мой брат, твоя ведь мать

Чернее черной земли

Идет, с креста как будто снята…

А самому узнику Петропавловской крепости будет не до обзаведения имением.

* * *

В августе 1845-го Костомаров уже в Киевской гимназии. Вначале поселился в старом городе, затем – на Крещатике.

В ноябре получил письмо от матери. Татьяна Петровна жалуется на нездоровье, хочет продать имение и переехать к нему в Киев. В декабре Костомаров уехал в Юрасовку, а там уже нашелся покупатель. В Воронеже совершили купчую крепость.

“Я попрощался с углом, который считал своим много лет”, - пишет историк в “Автобиографии”.

Страницы прошлого... копая

ЧЕРТОВ КУТОК

– Шо копаемо, хлопцы?

– Золотую Орду, дедушка.

– Та чий вправду - золоту?! Скилькы ж вона висом?

... Этот разговор - не выдумка. Схожие «собеседования» случались довольно часто между студентами исторического факультета Воронежского университета, проходившими археологическую практику близ села Лосева Павловского рай­она, и местными жителями. Наивные практиканты считали, что словами «археология» или скажем, «Золотая Орда» не удивишь нынче никого. Но мнение это оказалось ошибочным. Лично я убедилась в том сразу же по приезде в село. Отстав от основной группы, обратилась к первым встречным с вопросом, не знают ли они, где разбили лагерь студенты-археологи, в ответ услышала, что занимающиеся ремонтом дороги археологи погнали свою технику в Павловск...

Правда, надо отдать должное сельским жителям. Быстро разобрались, что к чему, и очень заинтересовались нашими раскопками. Порой в их глазах читалось сочувствие к явно ненормальной молодежи, которая, себя не жалея, под палящим июльским солнцем вручную рыла котлованы, «як пид хундамент», и радовалась, «як мали диты», всякой найденной косточке или глиняному черепку.

Палаточный лагерь студенты-археологи разбили в очень живописном уголке километрах в трех от Лосева на опушке леса у Битюга. Чистой водой река славится не только в Воронежской области, но и, говорят, в Европе. Здесь многие из нас впервые увидели кувшинки, не нарисованные на картинке в книжке, а настоящие – живые! Впервые с близкого расстояния следили за важной поступью аиста, за бреющим полетом большекрылой хищной птицы, впервые увидели водяную крысу – ондатру. Хорошего настроения от общения с природой не испортило даже местное название нашего рая – Чертов куток.

С первого дня жизни в лагере мы поняли, что «служба» наша не только приманчиво романтична, но и опасна, и трудна. Трудности, прежде всего, были связаны с отсутствием привычных благ цивилизации и тучами комаров, а опасность – с ядовитыми пауками и гадюками. Здешние жители жизнерадо­стно осчастливили нас информацией о том, что коров в Чертовом кутке они не пасут – змей много. Регулярно мы получали сведения об числе укушенных гадюками лосевцев. Не знаю, достоверны они были или нет, но в напряжении нас держали крепко.

В начале палаточной жизни руководители экспедиции доходчиво объяснили, что главная задача студента в полевых условиях – остаться живым. Нам втолковывали технику безопасности: проверяйте спальные мешки и палатки перед сном; не оставляйте крошек в палатке, потому как за ними придут мыши, а за мышами змеи... Дали ценные советы о том, как вести себя, если опасного соседства избежать не удалось. Мне наиболее запомнился один: если ночью вы проснулись оттого, что что-то холодное и скользкое расположилось у вас на груди, ни в коем случае, не шевелитесь и не кричите. Змея глухая, но она почувствует вибрацию вашей кожи и, следовательно, не замедлит вас укусить. Поэтому если вам дорога жизнь – проявите выдержку и дождитесь, пока змея сама уползет.

Не знаю, как остальные, но сама я после такой доверительной беседы первые две-три ночи спать спокойно не могла. Просыпалась от любого шороха и испуганно светила фонари ком вокруг, ожидая увидеть клубок злобно шипящих гадюк. Да что так гадюки! Если бы тогда мне на глаза попался даже безобиднейший ужик, – мой вопль услыхали бы и в Лосеве. Слава Богу, он избавил меня от подобного ночного знакомства, щадя мои нервы и нервы моих соседей.

Втайне я надеялась, что рассказы о гадюках останутся лишь пугающими «ужастиками», и дальше школьных картинок мое знакомство с этими ядовитыми пресмыкающимися не пойдет. Но надеждам моим не суждено было сбыться. Первая встреча с гадюкой произошла в воде. Примерно с десяток студентов (и я в том числе) смывали трудовой пот на мелководье. Вдруг между купающимися вынырнула маленькая черная (без желтых пятен) головка. Она была чуть сплющена и заострена. В лишенных век, открытых ледяных и узких глазах нам померещилась совершенно невиданная злоба. О какой-то выдержке вспомнить в таких условиях нам оказалось не под силу. Раздались истошные вопли, и в считанные секунды все оказались на берегу. «Я от испуга плыл до тех пор, пока носом в берег не воткнулся», – описал позже свое состояние один из студентов.

Если бы змея могла говорить, она бы, наверное, рассказала примерно то же. Ее потрясение от встречи с нами выразилось в том, что гадюка быстро спряталась под корень дерева, росшего у самой воды. Как ни старались руководители экспедиции выманить ее оттуда – не смогли. Пришлось свыкнуться с мыслью об опасной соседке. Купаться старались ходить по несколько человек, внимательно оглядывали водную гладь и прибрежные заросли. После «нашу» змеюшку мы видели не раз: на солнечном мелководье, на листе кувшинки...

Может, я бы и не смогла заставить себя принимать омовения рядом с гадюкой (или гадюками?!), но когда пыльный и потный возвращаешься с раскопа, – выбирать не приходится. Вот и убеждала себя в том, что в воде «змеи не кусаются да и вообще у них своих дел по горло, нападение на ни в чем не повинных археологов в их планы не входит». Так на собственном опыте поняла справедливость народной мудрости о том, что ко всему привыкает человек. Признаюсь: чувствую себя героем. Сумела все-таки преодолеть свой патологический, заложенный, наверное, на генном уровне страх перед пресмыкающимися. Стала спокойно, не дергаясь, смотреть на тварей, переползающих мне дорогу в лесу, когда шла (извините) в туалет. А реакцией на ужа в своей палатке, угревшегося под одеялом, я вправе гордиться. Обошлось без лишних воплей и паники. Хотя, если честно, несколько часов после душу терзала мысль о том, один ли ужик был. И не лежит ли его тетушка-гадючка где-нибудь под моей подушкой...

Конечно, змеи были мелочью, незначительной деталью, малым событием, которое разнообразило нашу жизнь, делая ее заманчиво опасной и насыщая настоящими приключениями. Человек с более крепкими нервами не стал бы упоминать о каких-то гадюках, считая, что без них выпадало достаточно интересных моментов (связанных непосредственно с археологией), на которых можно заострить внимание.

Любопытен, например, наш распорядок дня. Все расписано по минутам. В семь утра – подъем, умываемся, завтракаем. В семь тридцать звучит команда «На раскоп!» И все студенты, кроме дежурных по кухне, вооружившись лопатами, топают к месту проведения раскопок. До двенадцати дня приходилось ударно трудиться. А с двенадцати до половины пятого пополудни – заслуженный отдых: купание, обед, послеобеденный сон. Вымотавшись на раскопе и устав от жары (солнце пекло по-африкански, как на родине нашей сокурсницы Флоры из далекого Чада), спали практически все. Лагерь погружался в тишину и обломовское спокойствие. Какой-нибудь страдающий бессонницей студент не мог пройти молча сквозь это сонное царство, обязательно цедил сквозь зубы язвительное ругательство: «курортнички». Или испуганно вопрошал нечто вроде: «Это что? Массовое отравление! Да?»

В шестнадцать тридцать опять строгая команда «Подъем!» Отправляемся вновь на раскоп. Опять лопаты в руки, пыль, редкие находки. Так – до 19.30-ти. После – купание, ужин и в 23.00 отбой. Суровая дисциплина. Запрещалось шуметь и даже громко разговаривать в лагере после отбоя. Правда, желающие уходили в близлежащую лесополосу и там жгли костры, пели песни под гитару, рассказывали байки, чаще – археологические... Таким образом, дневная программа у нас, обитателей лагеря, была плотно насыщена, и на скуку ни у кого времени не оставалось.

Все первокурсники достаточно быстро втянулись в работу и поняли, что только в полевых условиях можно прочувствовать трудности и в то же время притягательность науки археологии. Прослушав в университете курс лекций и успешно сдав экзамен, только у раскопа я осознала, что с настоящей археологией еще не сталкивалась. И одно дело, скажем, знать о бескурганных могильниках эпохи бронзы, и совсем другое – суметь их обнаружить. С каким захватывающим интересом следила я за действиями профессионала в этой области – руководителя экспедиции Юрия Петровича Матвеева! Еще в университете я слышала легенды о его феноменальном чутье на археологические памятники, но не слишком-то им верила. И вот теперь я смотрела, как Петрович прогулочным шагом важно и чинно шествует по полю. Кажется, просто отдыхает человек на природе. Дышит свежим воздухом, наслаждается пением птиц и красотой полевых цветочков. Задумчиво поглядывает себе под ноги, неспешно окидывает ясным взором голубую даль... Вдруг резкая остановка. Быстрым движением Петрович срывает с головы панаму и бросает на землю. «На этом месте будет новый раскоп», – объясняют старшекурсники. Чуть помедлив, добавляют: «Петрович ни­когда не ошибается».

Чутье не подвело Юрия Петровича и в этот раз. Неоднократно бросал он головной убор, и всякий раз в облюбованном им месте обнаруживались археологические находки.

В научном плане наша полевая экспедиция оказалась достаточно удачной. Конечно, до кандидата или тем более доктора исторических наук мне еще расти и расти, но научную ценность ряда находок даже со своими очень скромными познаниями понять я сумела.

Мы раскапывали погребения эпохи бронзы. Они датируются примерно третьим тысячелетием до нашей эры, и, разумеется, не могли содержать ничего, кроме камня и костей. Интересными находками оказались три бусины из стеклянной пасты, найденные в детском погребении, кости и зубы жертвен­ных животных, осколки глиняных сосудов.

Уникальной для науки стала находка целехонького глиняного сосуда – курильницы в погребении катакомбной культуры (не путайте ее с табакеркой или пепельницей). Своеобразный кувшин служил человеку не в быту, он предназначался для «окуривания» усопшего. Изготавливался особо тщательно и своеобразно. Стенки курильницы снаружи украшал искусный орнамент. Стояла она на трех изящных ножках. В древние времена благоухала священными запахами, провожая чело­века в запредельный мир.

Теперь-то я понимаю, что видеть такой хрупкий редкостный сосуд целехоньким и сохранным – для археолога очень счастливая удача. Но в тот «исторический» момент я не могла взять в толк, почему у наших спокойных и выдержанных наставников вдруг затряслись руки, почему нас, первокурсников, отогнали подальше от раскопа. Мысленно я даже настроилась на неприятности: обнаружена мина военных лет, снаряд, бомба, и героическими действиями преподаватели спасают нас от неминуемой гибели. С каким облегчением и растерянностью встретила известие о курильнице, которая, оказывается, своей научной значимостью оправдала затраты на весь наш раскопочный сезон. Труд наш был не напрасным.

Не без интереса встретили находку – горсть человеческих зубов. Самого скелета, какому они должны принадлежать, вблизи не нашли. Что тут стряслось? Догадывайся. Кто-то сразу же высказал оригинальную идею о стоматологическом кабинете у древних людей. А большая часть ребят сошлась на мысли, что разборки с зубодробительными ударами кулака не есть достояние только нашего цивилизованного общества. Зародились они еще в дальнем далеке. (Наше начальство отнеслось к ярким и образным предположениям абсолютно равнодушно).

Приятной неожиданностью для всех стали три хозяйственные ямы уже нашего тысячелетия – эпохи Золотой Орды, татаро-монгольского нашествия. Воистину – древняя помойка есть рай археологу. Здесь обнаружили кости животных, обломки керамики – ордынской и славянской, и даже каменный мукомольный жернов, в одиночку поднять который многим оказалось не под силу.

Находка этих «помоек» – тоже, не улыбайтесь, важное научное открытие. Ведь, как известно, монголо-татары - кочевники. Подолгу на одном месте они, как считают ученые, не задерживались. Их стоянки археологам практически не встречались. Ценой наших мозолей и удачливостью нашей научный мир обрел богатый материал к размышлению, какой вдруг - с чем Чертов куток не шутит! – прольет свет на темные стороны жизни далеких предков. А именно к этому и стремится настоящий археолог – открыть неизвестную страницу прошлого.

Замечу, что в лабораторию найденные нами предметы древности попадают относительно чистыми. Основную «пыль тысячелетий» с них смываем в полевых условиях. К этому важному и ответственному делу допустили и меня. Старательно чищу старой зубной щеткой кусочки-обломки древних глиняных сосудов. Черепки попадаются разные. Толстые и тонкие; легкие и тяжелые; красные, обоженные до синевы, серые и черные; гладкие и шершавые; с рваными острыми краями и, наоборот, гладкими и стертыми водой. Они похожи на осколки каких-то неведомых материков, на обломки людских судеб. Почти физически ощущаю, что керамика хранит следы пальцев людей, их касавшихся; людей, которые их творили, вкладывая в изделие частицы своего тепла и души. На многих кусочках, освобожденных от земли, становятся заметны орнаменты. Пытаясь прочесть-разгадать их, полностью забываю об окружающем, ухожу в мыслях в тот далекий мир. Голос подружки возвращает меня в текущие будни схожими размышлениями: «Думала ли овца в четырехтысячелетней давности, что я ей буду перемывать косточки?»

Мыть-отмывать находки просто, а вот найти их... Вроде об археологах сказал Маяковский: «...в грамм добыча, в год труды. Изводим единого слова ради тысячи тонн словесной руды».

Только руды, конечно, не словесной. В нашей экспедиции лопатами орудовали все: и парни, и девчата, и преподаватели-наставники. Я сама ее научилась крепко держать (да и не только держать). Поняла, чем штыковая лопата отличается, скажем, от совковой или саперной. Прочувствовала, что труднее всего снимать дерн и копать третий штык.

Старшекурсники по секрету сообщили, что мы уже не дети, а звери. Копаем не по-детски, а как тракторы-экскаваторы. Нас же, первачков, работа увлекла настолько, что хотелось горы своротить, дабы осчастливить науку новейшими открытиями.

Уезжать домой никто не хотел. С такой ситуацией руководители экспедиции, по их признанию, столкнулись впервые. Прокомментировали ее в своем стиле: «Ненормальные пошли студенты!» Что ж, возможно, они и правы. Но про себя я спросила: «А каковы вы? Как назвать людей, которые сполна отдают жизнь археологии?» Вслух свой вопрос не произнесла. Вдруг – да не так истолкуют, обидчиво поймут. А мне ведь еще учиться и учиться...

* * *

Этот своеобразный «отчет» о практике я писала, что называется, по горячим следам, рукой восторженной первокурсницы. Уделила больше внимания не науке «археологии», а собственным приключениям. Хотелось поделиться с окружающими, как интересна и увлекательна жизнь в «поле».

Повзрослев и, хочется верить, поумнев, вижу, что задачу перед собой надо было ставить иную. Стоило хотя бы попытаться объяснить, что счастье археолога не в романтике вечеров с гитарой у костра (что, в общем-то, тоже неплохо), а в земле и тысячелетней пыли раскопа.

Сейчас увлечение археологией стало просто массовым. Летом уже не только подготовленные студенческие десанты выезжают на практику. Немало школьников (и с каждым годом все больше) отправляются с палатками и лопатами на природу «что-нибудь покопать». Слеты юных археологов собирают десятки, даже сотни детей. Для научных экспедиций их слишком много. Учащиеся имеют слабое представление об археологии. Они мечтают найти сокровища, а оказываются у разбитых горшков, у костей. Понять научную значимость этих неприглядных на сторонний взгляд находок даже взрослому подготовленному человеку порой трудно. А каково детям? Первоначальный энтузиазм быстро угасает. У раскопа они лишь отрабатывают, как крестьяне в старину, принудительную трудовую повинность. Даже если ребят возглавляют опытные археологи, это не спасает. Ведь наставники обязаны следить, прежде всего, за порядком в лагере, за тем, чтобы все его обитатели были живы-здоровы, по погоде одеты-обуты, сыты и в хорошем настроении. А это не так-то просто…

Массовым увлечением археологией мы не столько открываем неведомое, сколько губим его. Во многих странах ученые уже обожглись на этом, специалисты знают.

Каждый археологический памятник по-своему уникален. Второй раз раскопать и изучить его нельзя. И то, что сегодня по незнанию, по невнимательности попадает в отвал, завтра окажется бесценным для науки. Ученые не прекращают совершенствовать методику раскопок. Привлекают физико-технические науки для прочтения загадочных следов прошлого. Сейчас не хватает средств на внедрение нового в практику, а завтра ситуация может измениться в лучшую сторону.

Уже потому стоит прислушаться к голосу авторитетных ученых, призывающих изучать в первую очередь лишь те памятники древности, каким грозит неизбежное уничтожение. Пока же нередко раскапываем курганы, возле которых удобнее разбить палаточный лагерь отдыха. Ведь археология не забава. Как и любая другая наука.

Копье князя Игоря

Двести лет назад из небытия в русскую литературу с легкой руки графа Мусина-Пушкина вошло “Слово о полку Игореве”. Древнюю поэму сразу назвали жемчужиной. Ее тайны, по сей день, не дают покоя всем тем, кто не равнодушен к отечественной словесности.

Стоны из-под земли.

Между селами Николаевкой и Висицкое Россошанского района есть место, называемое Великим Пристином. Там гора подходит к речке крутым обрывом. Раньше на самой вершине были болота и озера. Молва из рода в род хранит предание о великой битве у Великого Пристина, которая продолжалась день, ночь и еще день, и все люди были побиты. Много воинов, оружия и золота потоплено в болотах. Когда-то жители хутора Висицкого были уверены, что ночью ходить туда нельзя, так как посещает это место привидение и сто из-под земли раздается.

Кому-то сведения могут показаться наивными. Но недаром в народе существует поверие о том, что большое событие всегда окутано в памяти людской легендой.

Исследователи связывают предания о битве у Великого Пристина с действительными историческими событиями, которым посвящено “Слово о полку Игореве”.

Там, на неведомых дорожках…

На берегу реки Оскол уже пора поставить камень и вырубить на нем надпись о пути войск князя Игоря. Точь-в-точь как в сказке: “Прямо пойдешь – в Ростовскую степь попадешь, направо – на Донбасс дорога приведет, влево свернешь – к берегам Тихого Дона выйдешь”.

В “Слове о полку Игореве” и летописях четко прописан путь, каким шло войско Игоря – от теперешнего районного городка Новгород-Северского, что на Черниговщине, до Оскола-реки. А вот дальше маршрут и, главное, место битвы вызывает споры у исследователей.

С течением времени изменились названия малых речек, на берегах которых сражались русичи с половцами.

Где теперь ты, Каяла? Где Сальница? Сюурлий? Ответ на эти вопросы уже двести лет пытаются найти исследователи.

В 1995 году в Санкт-Петербурге издана пятитомная энциклопедия “Слова о полку Игореве”. В статье “Поход” перечисляются основные варианты версии маршрута убористым текстом на …девяти страницах. Десятки вариантов, один убедительнее другого. Выбирай, пока не закружится голова. А чтобы этого не случилось, проще выделить три направления: нижнедонское, междуречье Северского Донца и Днепра, среднедонское.

Первому начало положил главный русский летописец Н.М. Карамзин. Второе направление разработано наиболее весомо академиком Б.А. Рыбаковым. Доктор наук из Харькова М.Ф. Гетманец очень убедительно “вывел” Игоревы дружины к речке Макатихе-Каяле меж нынешними городами Изюмом и Славянском. Эти и другие предположения хорошо вписываются в канву повествования “Слова” и летописей, если верно замечание отца русской истории Татищева о том, что в древних манускриптах “Донец Северский …Доном называли”. Исследователей смущает одна заковыка: в поэме ясно различаются эти обе реки. Дон Великий, Синий упоминается 15 раз, Донец – 3 раза. А еще князь Игорь “мыслию поля мерил от Дона Великого до Донца”, когда хочет бежать, “не быть в плену!”

Среднедонское – третье направление. Эта версия существует с прошлого века. Автором её был видный историк русского права И.Д. Беляев. В своей статье “Географические сведения на Руси …”, напечатанной в 1852 году в “Записках Географического общества”, он утверждал: “Игорь держал свой путь на Донец, потом на Оскол и далее к Сальнице ( вероятно, нынешний Богучар)”.Иван Дмитриевич доказывал , опираясь на древние летописи, что путь на средний и верхний Дон был исхожен , хорошо “натоптан” славянами.

В двадцатом веке продолжателями его научных изысканий стали наши современники – москвичи Поливановы.

Истина где-то рядом.

“Князь Игорь” в Россоши появился летом 1976 года. Невысокий крепыш с выправкой военного. Держался молодцевато, хотя крупные залысины, морщины на лице выдавали возраст. Предложил напечатать в газете небольшую статью о том, что, возможно, в здешних местах произошло сражение войска князя Игоря с половцами. Он обращался к читателям с просьбой сообщать о случайных исторических находках, которые могут быть бесценными для науки.

Явление гостя из Москвы у разговаривающих с ним вызывало в ту пору улыбку. Каяла в Россоши?! Да о месте битвы руссичей с половцами столько споров, столько копий сломано – великими историками, большими учеными. Авторитетными в науке людьми! Тут же какой-то инженер-строитель. Скучно стало не выработанному отставному военному пенсионеру? Нашел свой “вечный” двигатель? Заглазно его сразу окрестили: князь Игорь. К тому же он вслух гордился своим дворянским происхождением, расхваливал свой род Поливановых.

Кстати, в роду он не первым пытался разгадать тайну “Слова о полку Игореве”. Его дядя в довоенную пору приезжал в Россошь, выступал перед учащимися педучилища. Он доказывал, что Игорь с половцами бился близ слияния речек Россоши и Черной Калитвы.

Шутки шутками, а “князь Игорь”, он же – Алексей Матвеевич Поливанов возвращался в Москву не с пустыми руками. Он вез на научную экспертизу изъеденное ржой древнее копье. А ведь найдено оно было вездесущими мальчишками на дне речки Россоши. Находкой удивит Алесей Матвеевич и близких. Отправляясь в путь, он обещал им “копье князя Игоря”. Обещал не голословно. Составил список оружия и боевых доспехов, известных нам из текста “Слова” и летописей. Каждому наименованию присвоил коэффициент сохранности за восемь веков. Самый высокий коэффициент выпал у него на копье...

Благодаря стараниям А.М. Поливанова, этот наконечник копья прошел специальную экспертизу. “Подобный тип копий хорошо представлен в домонгольских памятниках Древней Руси”, - такое заключение сделают специалисты Государственного исторического музея в Москве и укажут примерный возраст находки – 12 или 13 век!

О своих поисках Алексей Матвеевич обстоятельно рассказал в книжечке “Где ты, Каяла?”(Москва,1999 год). Используя знания гидрологии, математики, археологии, топонимики, Поливанов приходит к выводу, что “местом битвы русских с половцами было устье речки Россоши (Каялы) при впадении ее в реку Черную Калитву (Сальницу), притока Дона”.

Кстати, рассказы москвича в местной печати настраивают людей внимательнее и бережнее относиться к тому, что попадается в руки. На поле у хутора Перещипного выпахали схожий наконечник копья древнерусского воина хорошо сохранившимся. В огороде в селе Ивановке вместе с картошкой выкопали наконечник стрелы, выкованной русичем до нашествия монголо-татар. Эти драгоценные свидетели старины далекой хранятся в краеведческих музеях, не выкинуты за ненадобностью, как нередко случалось. Теперь только приходится вспоминать о безвозвратно утраченных кольчугах, шлемах.

Совсем недавно коллекцию древностей в музее Россоши пополнила находка шестилетнего Саши Белькова: обломок меча. Научная экспертиза подтвердила, что Саша нашел примыкавшую к рукояти часть обоюдоострого меча, по-видимому, обломившуюся в какой-то чрезвычайной ситуации. Оружие относится к шестнадцатому веку. Так что – во все времена на Дону были жаркие схватки.

Краеведы не теряют надежды, что новые находки, а с ними и истина где-то рядом.

Загадка марьевских “баб”.

Откроется, возможно, что дорога у князя Игоря и его воинов пролегала совершенно иным – новым маршрутом. Отрицательный результат в науке, как нередко говорится, тоже результат.

Но пока же версию Поливановых подкрепляют незавершенные археологические раскопки у села Новохарьковки Ольховатского района Воронежской области. Ученые Воронежского государственного университета открыли половецкое поселение. Кстати, почти отсюда же “родом” половецкие “бабы” – древние статуи, ныне хранящиеся в дворике нашего областного краеведческого музея. Встарь стояли они на кургане у теперешней Марьевки ,– села на тракте от Оскола к Дону. И им поклонялись степняки.

О чем они нам скажут? Придет время – услышим…

Учитель-передвижник

Знали бы мы сейчас земляка – учителя – из далекого восемнадцатого века? Вряд ли. Как говорят в народе: не было бы счастья, да чужое несчастье помогло. В 1794 году перед уездным судом предстал Кузьма Порадин как беспаспортный бродяга. И вот – благодаря судебному разбирательству знаем теперь его биографию. А назвался подсудимый по профессии дьяком-учителем.

Учитель и бродяга – по-нашему времени понятия несовместимые, даже немыслимые. Скажем лучше так: учитель-передвижник? Да. И пускай это вас не удивляет. На юг нынешней Воронежской области, когда-то губернии, переселялись с Малороссии-Украины заднепровские жители. Переселялись не от хорошей жизни, ведь от добра добра не ищут. Искали от худа – бежали от притеснений власть имущих. Было это на рубеже 17-18 веков. Новоселы, как подчеркивают историки, несли в себе особую любовь и потребность к просвещению.

vОбразование высоко ценилось в народе. Ведь в Малороссии было много общинных школ и среди них высшая славяно-греко-латинская Киевская Духовная Академия. Имелись типографии, в каких печатались книги в защиту православной веры. В воронежской стороне малороссы, чуть обжившись, в своих селах- слободах ставили часовни, церкви, а рядом с ними возникали и школы. Вначале “здесь были ели не формальные школы, то такие места и лица (скорее всего из духовенства), у которых можно было учиться грамоте”. Это подчеркнул еще в девятнадцатом веке острогожский краевед-священник Д.Я. Склобовский. Он же сообщил, что уже в 1733 году в Острогожске на четыре уезда открыли духовную школу. Другой известный в ту же пору воронежский краевед отмечал, что “просвещение черпалось из частных школ, дьячковских и поповских”. И еще – “грамотность в Острогожском уезде, как и вообще во всех уездах Воронежской губернии, населенных по преимуществу малороссами, находится, вообще говоря, в лучшем состоянии, чем в северных уездах той же губернии. Этому обстоятельству южные уезды обязаны, кроме чисто племенных условий, и высшему, сравнительно, экономическому уровню благосостояния и богатства этих уездов”.

Кто же учил детей в тогдашних селах?

Вернемся в судебное «присутствие» и послушаем, что рассказывает о себе Кузьма Порадин – дьяк и учитель в одном лице.

- Родился-крестился в слободе Калитве Острогожского полка (так в ту пору именовался уезд). Отец был сыном священника. Тут я прожил до двадцати лет. Выучился грамоте. По смерти отца прожил четыре года при дяде своем - приказчике Попове слободы Ольховатки. От него по приглашению странствующих дьяков ушел в слободу Калач…

Там Кузьма при Успенской церкви целый год изучал нотный ирмолай - богослужебную книгу молитвенных напевов, какие исполнялись во время службы. Способного ученика заметил священник расположенной недалече от Калача слободки Голубиновой и пригласил его в свой храм нести службу дьяка, что тогда означало - и учителя. Порадин пробыл в слободке год, вернулся в Калач и еще год служил при Успенской церкви.

- Заболел я, занедужил, - рассказывает Кузьма, - и ушел в Азовский Донецкий монастырь, где в молитвах провел не один месяц. И когда по воле Божьей поправил здоровье, возвратился я к матери в слободу Ольховатку. Гостил у нее и дяди недолго. Взял брата своего родного Ивана, пошли с ним странствовать. Оказались в Харькове. Там по совету и приглашению жителей слободы Ольшаной учил детей. После поселился у помещика Черноглазова и обучал его детей грамоте. Тут меня известили, что мать переселилась из Ольховатки в Россошь к племяннику своему Федору и заслабла…

Порадин пошел в Россошь навестить больную. Проведал, погостил, выправил в атаманской управе билет на «вольный выход», отправился на поклонение чудотворным иконам в Ахтырку. Далее он вновь путешествовал из слободы в слободу, от церкви к церкви, нес службу дьячка и учил детей. Проживая в селе Криничном, под Харьковом, в 1756 году наш земляк женился. Сразу же перебрался в соседнюю слободу Николаевку, где два года пробыл «с дозволения помещицы Лесевицкой» дьячком при церкви.

Странника-непоседу не остановила женитьба. 1758 год - дьяк и учитель в селе Песочин, 1760-ый - он уже в слободе Соколов Харьковского полка. В 1764 году перебрался в слободу Комаровку, затем в Михайловку.

Порадина не остановило и рождение сына. С трехлетним ребенком из Михайловки перешли в слободу Ивановку, где он сначала при церкви, а потом у приказчика тамошнего графа учил детей.

Подрастали ученики - учитель снова в пути. Он странствовал по селам Валки, Угольцы, Березово. И снова возвращается в Угольцы, где учит сельских детей.

География странствий Кузьмы Порадина очерчена в пределах нынешних областей России - Воронежской и Ростовской, а также Украины - Харьковской и Сумской.

Из показаний Порадина в суде не ведаем, как он вел обучение. Видимо, схоже с дьяком церковным Романом Прокофьевым. В Ендовищах Острогожского полка к Прокофьеву приходили учиться дети казаков, даже старшин и священнослужителей - всех прихожан. Преподавал он церковно-славянскую и русскую грамоту, но - на украинской речи, какую хорошо знало тогда и на какой говорило все население. Дьяк и вне школы находился нередко вместе с детьми. Скажем, по обычаю вместе со своими выпускниками ходил колядовать-щедровать на святки по домам сельских жителей. Собственным примером показывал, как надобно вести себя на людях.

Как утверждает большой ученый, исследователь истории Слободской Украины Д.И. Багалей (именно благодаря ему мы узнали о Порадине), судьба Кузьмы Порадина, какой ровно полвека своей жизни - от 20-ти лет до 70-ти - провел в странствиях - это обычная, типичная судьба дьяка-учителя тогдашней церковно-народной школы. Проводников просвещения так и называли: странствующие учителя. Появились они в большом числе сразу при заселении Слобожанщины. Должность дьяка при церкви была единой с должностью учителя тоже при церкви. Школа открывалась при участии прихожан, желавшими, чтобы их дети вырастали грамотными. Прихожане сами платили деньги дьяку. Потому-то школа называлась церковно-приходской и одновременно народной.

Из рассказа Кузьмы Порадина видим, что странствовал-путешествовал он со времен царицы Анны до второй половины царствования Екатерины II , когда уже была упразднена автономия Слободской Украины, запрещены были вольные путешествия обывателей. А Порадин и тогда умудрялся не сидеть на месте, не имея на руках «паспорта», как в старые добрые времена. Интересно объяснение перед судьей: к нему обращались, его просили учить детей, приглашали из села в село.

Сегодня учитель-передвижник, такой, как Порадин, кажется нам странным и непонятным, но тогда профессия обязывала «охоте к перемене мест». Странствовать должны были все, кто хотел стать глубоко образованным - по тому времени, конечно. Вспомним ремесленников Европы. Мастер не открывал ученику полностью секреты своего ремесла. Чтобы освоить дело как следует, ты должен был путешествовать от одного ремесленника к другому. Схоже обстояло дело и с учителями-дьячками. Каждый среди своих учеников выделял лучшего и брал в помощники. Конечно, один наставник знал больше, другой - меньше. Помимо этого всякий тоже не сразу открывал свою «педагогическую» науку ученику-помощнику. В школах обучали грамматике, письму, чтению псалтыри, пению псалмов на восемь голосов. Пели и «самогласно», то есть на свой голос, и «похоже», то есть на один голос - два текста. Чтобы все это усвоить, молодые учителя охотно шли в помощники в ту слободу, где славился учитель-дьяк. А тот ведь тоже придерживался правила: учи так пришлого молодца, дабы он не сел на твое место.

Кто-то из учителей менял место работы реже, кто-то чаще. Такие, как Кузьма Порадин, странствовали и тогда, когда уже вроде познавали всю премудрость наук. Путешествия для таких превращались в обычай, даже в жизненную потребность. К тому же, переходы-переезды были нетрудными. Каждый свое главное богатство имел при себе - в светлой голове. Каждый находил себе пристанище-приют при школе, какая привечала всех: : и дьяка с семьей, и его молодого помощника, пожелавшего стать учителем.

В странствиях прожил долгую жизнь и уроженец Калитвы Кузьма Порадин. Сейчас та слобода называется селом Старой Калитвой. Нынче Порадиных в селе нет. Таковых не помнят и старожилы. Пресекся их фамильный корень в здешней округе. Не удивительно. На дворе стоял еще восемнадцатый век.

Герой севастопольской страды

Не так давно посмотрела я интересный фильм об адмирале русского флота Нахимове. Захотелось больше узнать о флотоводце и людях, служивших рядом с ним. Служивших - да еще как! - Отечеству. Покопалась в домашней библиотеке, нашла книги, приступила к чтению. И тут встретила такое, чему сама не сразу поверила. Павел Степанович Нахимов лично за храбрость хвалил и награждал нашего земляка. А еще - пластун Василий Чумаченко стал одним из героев известной книги «Севастопольская страда» Сергеева-Ценского.

Но - обо всем по порядку.

Прославленные адмиралы Корнилов, Истомин и Нахимов, хирург Пирогов, матрос Кошка - это хорошо знакомые имена мужественных защитников Севастополя в годы Крымской войны. Рядом с ними и лихой «унтер с двумя георгиями» Чумаченко. Его я посчитала собирательным образом-персонажем, придуманным автором, рожденным воображением писателя. Оказалось, что это не совсем так. Уже на страницах документальной книги «Оборона Севастополя и его славные защитники», автор К.Е. Лукашевич, вновь встретилось знакомое имя.Чумаченко - «крестьянин слободы заштатного города Калитвы Воронежской губернии». Как сейчас бы мы сказали: уроженец села Старой Калитвы Россошанского района Воронежской области.

Факт достоверный, так как сборник Клавдия Лукашевич составила по воспоминаниям участников той войны. Имя и подвиги Василия Чумаченко остались в памяти благодаря походным запискам его непосредственного командира Алабина.

Даты жизни воина неизвестны, о детстве и юности его не сказано ни слова. Узнаем только, что Чумаченко был вынужден бежать с родной Калитвы. Спасался Василий от рекрутского набора-призыва. В середине девятнадцатого века армию пополняли за счет сельского населения, еще с петровских времен существовала рекрутская повинность. Новобранца определяли по жребию из числа мужчин в возрасте от 17 до 30 лет. Служба длилась до двадцати лет и дольше. Была она тяжелой даже в мирное время без воинских опасностей. С рекрутом в селе прощались в большинстве случаев навсегда.

Чумаченко к сроку призыва успел жениться, имел сына. Вот он и ударился в бега, надеясь, наверное, как-то сохранить себя для семьи. Ушел Василий на Кубань к черноморским казакам. Там попал на выучку к пластунам. А это особый род казачьей пехоты - разведчики, незаметно подползавшие к врагу, телом пластаясь-прижимаясь к земле. Пластун умел днями без движения находиться в засаде, стрелял без промаха, владел кинжалом. Отряды таких храбрецов были «глаза, и уши, и щупальца кордонной линии». Они не подпускали незамеченным неприятеля, к каким бы хитрым уловкам тот не прибегал.

Вот на такую ответственную, опасную и полную неожиданностей службу попал наш беглый калитвянин. Он учился и ползать по-пластунски, и воевать храбро.

Узнав о том, что «француз, собрав много язык», уже в Крыму и напал на Севастополь, Василий Чумаченко отправился туда. Своему командиру он признался:

- Ваше сиятельство, виновен я перед Богом и перед батюшкой царем. Явите такую милость, заступитесь! Хочу послужить за веру православную и за царя.

Слово свое он сдержал, служил достойно.

Однажды был ранен, но из лазарета сбежал. Рассказывал товарищам: «Три дня провалялся, невмоготу… Моркотно по своим… Болестно слушать, что палят, палят… Ну уж я и решил. Как прошел утром доктор по палате, я вышел из лазарета будто погулять, да и тягу на свой бастион». Не успел Василий начальству доложить о «скором выздоровлении», как узнает страшную новость. Три пластуна из его отряда погибли во время вчерашней вылазки. Тела достались неприятелю, который оставил их на съедение собакам. Да еще привязали накрепко, чтобы русские не смогли отвоевать погибших.

Посмотрел Василий на это глумленье и решил: «Хошь трудно, а достать побитых товарищей можно. Полезу поближе, посмотрю». И полез по-пластунски. Проскользнул незаметно для неприятеля к его позициям, осмотрелся, приметил укрытие и - назад на родной бастион. А весть о смельчаке дошла да уже до самого Нахимова. Благословил он Чумаченко. По просьбе Василия велел выдать три мотка крепкой веревки да разрешил двенадцати пластунам-добровольцам помогать храбрецу в этой опасной операции.

И вот Чумаченко вывалялся в пыли, чтобы на земле быть неприметным. Товарищей рассадил в ямы-секреты по четыре человека и дал им концу веревки. Объяснил задачу: «Коли дерну три раза веревку, значит, - тяни, братцы!» Сам же с большими клубками бечевки пополз в расположение неприятеля. Но враги заметили - открыли стрельбу. Пришлось припрятать веревки, а самому отползти назад в один из секретов. Так пролежали недвижимо весь светлый день.

К полночи, когда огонь стих, снова взялся делать задуманное. На этот раз повезло больше. Вражеские секреты-постовые его не заметили. Миновал их, добрался благополучно Чумаченко к ближнему телу убитого. «Лежит, сердешный, от шеи веревка идет к вражескому секрету. Ну, я ее трогать не стал. Щупаю вокруг - полы шинели колышками к земле прибиты, я их обрезал. Потом окрутил тело под мышками своей веревкой. Полез дальше». Схоже Василию удалось осторожно и бесшумно справиться со вторым и третьим убиенным, хоть «ногти задрал до крови, больно, в глазах мутится, руки скрючило. Невмоготу человеческую…»

А все-таки справился!

Пополз назад к товарищам. На полпути подал условный сигнал. Дружно и разом потянули пластуны за концы веревок. Неприятельский секрет, к которому вели бечевки от тел, кинулся. Не успели французы понять - что к чему, как к ним мертвецы пожаловали. По простой случайности путь их пролег мимо. А ночь темная. Ветер выл, надвигалась гроза. Испугались французы, «ополоумели» со страха, побросали ружья, оставили свой пост и убежали. А когда разобрались в обстановке, поняли, что опоздали - тела погибших были уже в русской траншее. Оплакали их и похоронили с честью.

Василия Чумаченко на другой день вызвал к себе Нахимов. Павел Степанович похвалил героя за храбрость и проявленную смекалку. Обнял, три раза поцеловал и повязал георгиевскую ленточку.

После этого еще во многих вылазках участвовал пластун. Изо дня в день нес он тяжелую службу. Выходил в поиск, как разведчик, шел и штыковые атаки. Однажды снова был ранен, теперь тяжело. Месяц пролежал Василий в госпитале. «Такая притча вышла: ни встать, ни сесть, ни ходить; все ничком лежал, братцы».

Выздоровел - вернулся к своим. И тут же снова ему «счастье» выпало. Лежал он в секрете. Караулил неприятеля. Ждал его пять ночей кряду, вдруг да придет. Настала шестая ночь. Лежать одному тоскливо, курить нельзя, измаялся весь, тараща глаза в темноту. Вдруг видит он, идет кто-то с «их» стороны. Шел француз, не подозревая опасности. Чумаченко прицелился. Да жалко стало убивать «французика». Решил взять его живым. Повернул он ружье, изловчился, да как хватил неприятеля прикладом. Француз упал, еще пытался отбиваться шашкой. Но Василий наскочил на него, оглушил и в охапке принес бесчувственного на свой бастион.

Оказалось, что офицера взял в плен. Когда тот пришел в себя, стал горько жаловаться на пластуна - сильно ударил и сломал ему руку. Осмотрели, увязали кисть в лубки. А суровый пластун тихо проговаривал: «Терпи, мусью. Разве лучше было бы, кабы и ружье-то не оборотил я. Тогда бы тебе капут. Не жалься, мусью… Служба!»

Никогда не унывал Чумаченко. Где горячо, опасно, туда и вызывался «счастья отведать». Трижды его ранило, много раз, как он выражался, был «конфужен». А вот когда окончилась война, вдруг голову повесил.

- Куда мне идти Домой Нельзя. Денег нет, от станового не отмолишься. Осьмнадцать лет я в бегах. Он меня, бисов сын, в кандалы закует. А что же будет с женой, с сынком.

Василий ведь каждую копейку, заработанную им и данную в награду, отсылал семье и скучал о ней постоянно.

Решил Чумаченко идти в Питер «прямо к царю» и покаяться ему в грехах молодости, попросить, чтобы «с семьей помиловали и на Капказ записали».

Больше о его судьбе ничего неизвестно.

У писателя своя воля. Сергеев-Ценский отправил пластуна на Кубань, куда к нему вскоре перебралась и семья.

* * *

Участник той же Крымской войны Лев Николаевич Толстой написал: «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…» Не позабытая судьба нашего Василия Чумаченко - тому подтверждение.

МИТРОПОЛИТ МОСКОВСКИЙ

Я хочу рассказать удивительную историю о хлопчике из донской слободы Новой Калитвы. К концу своей жизни он стал членом Святейшего Синода, митрополитом Московским. «На дол немногих городов, слобод выпадает быть родиной замечательных людей», - писал один из первых его биографов…

Услышала о знаменитом земляке так. Похвалилась дяде о том, что попала к археологам на раскопки, видела древние захоронения. Андрей Тихонович вдруг вспомнил: в пятидесятые годы работал в Новокалитвенской машинно-тракторной станции. В райцентровском парке прокладывали водопровод и случайно натолкнулись на склеп с богатым захоронением. Тогда еще говорили, что то была могила священника в большом звании - уроженца здешних мест. Больше ничего дядя, к сожалению, не знал.

Краевед-учитель Иван Иванович Ткаченко, большой знаток местной истории, в свое время тоже рассказывал ученикам: в центре села, там, где сейчас разбит парк, стоял красивый храм. В Киеве или Харькове только был ему подобный. Построили его вроде бы при участии земляка-архирея. Он же якобы завещал себя похоронить возле церкви на родине.

И только уже в Воронеже в старинных журналах и книгах, сохранившихся в библиотеках, я нашла статьи, в которых рассказывалось о нашем загадочном священнике в больших «чинах».

Дело обстояло немного иначе.

Тут нам придется обратиться к истории заселения края. Новая Калитва - родная сестра соседней Старой Калитвы. Возникла она, нетрудно догадаться по названию, позже. Можно считать ее младшей. Почему так сложилось? Речка Черная Калитва, разделяющая слободы-села, когда-то была природной пограничной полосой. На левом крутом берегу у луговой поймы в крепости Калитве охранную службу несли «войсковые» люди. В большинстве это были малороссийские казаки, перебравшиеся сюда из-за Днепра, бежавшие от непосильного гнета польской шляхты и ее приспешников. Переселенцы присягнули на верность русскому царю Алексею Михайловичу, отцу Петра Первого. А правый берег считался «татарской стороной», там до поры хозяевами оставались кочевники - крымчаки, ногайцы. Со временем граница отодвинулась южнее. Новоселы, а среди них были не только малороссы-украинцы, но и бежавшие от русских бояр крепостные, дворовые, - начали обживать заречную степь.

Если возраст Старой Калитвы начинают отсчитывать пока с 1702 года (возможно, со временем найдутся более ранние сведения), то рождение Новой Калитвы относят к 1748-ому. Летопись слободы и села начиналась с момента строительства церкви. В Новой первый храм поставили деревянный. О каменной часовне подробных сведений не сохранилось. Зато хорошо известна история уже третьей церкви - Свято-Троицкой. Ставили ее «тщанием прихожан» двадцать четыре года - с 1796-го по 1820-ый.

Служивший здесь позже священник Николай Алексеевич Куфаев так описывал трехглавый храм, «изображавший внешне Троицу Святую»: столпообразный, в высоту 20 саженей (около сорока трех метров по современным меркам). От низу выложен диким камнем. Дальше - стены из кирпича, оштукатурены сверху и внутри, побелены известью. Огромный купол при постройке несколько раз рушился, пока за каждой кладью кирпича не проложили железную связь. Своей грациозностью купол не только внутри храма поражал взоры молящихся, даже во вне оставлял сильное впечатление.»

История сооружения церкви интересна еще и потому, что ее строили под началом сельского священника Лебединского, чей род чуть ли не в течение века служил слободе. Отец Даниил прослужил в сане пастыря 54 года. Человек волевой. Об этом можно судить по такому факту. Исконно старшим священнослужителем в округе считался батюшка Старой Калитвы. Он, говоря по-светски, руководил окрестными церквями. Тут требовалась крепкая рука. Наверное, на эту должность больше подходил Лебединский. Сан благочинного протоиерея с него стал возлагаться на настоятеля Новой Калитвы. А ведь Старая Калитва тогда еще считалась «заштатным городом».

Скончался отец Даниил в 1831 году 88 лет от роду. Погребен был в храме за алтарем. «Портрет его, писанный масляными красками на наружной стене алтаря, служил лучшим памятником того уважения, какое сохранили к его трудам бывшие его пасомые». Над могилой установили чугунную плиту. Так односельчане почтили строителя храма, «украсившего слободу». (На это захоронение уже в наше время натолкнулись, вероятно, водопроводчики).

После в церкви служил его сын Алексей Данилович. Его жена матушка Мария Васильевна 22 января 1822 года родила Ванюшу. Ивану Алексеевичу и суждено будет стать митрополитом Московским.

Он окончил местную школу. Далее путь его лежал в ближний город Павловск - в духовное училище, в Воронеж - в духовную семинарию. Её выпускник на публичном экзамене душевной речью так взволновал архиепископа Антония, что тот особо благословил даровитого воспитанника - возложил ему руки на голову и прочел молитву. То был судьбоносный знак.

Лебединский поступил в Санкт-Петербургскую академию. Постригся в монашество, приняв имя Леонтия - почитаемого и любимого святителя, епископа Ростовского. Уже в звании иеромонаха назначался и служил профессором богословия в Санкт-Петербургской, а затем Киевской духовной семинарии. В сане архимандрита был ректором духовных семинарий во Владимире, Новгороде и Санкт-Петербурге. «Искру огня божественного» умел он зажечь в своих учениках. Чем и оставался им памятен.

Как епископа в августе 1861 года Святейший Синод направляет его в Париж на освящение храма во имя Александра Невского. «Преосвященный Леонтий был первый русский архирей, который побывал в Европе; он очаровал как французов, так и русскую колонию своим умом и обаятельным обращением, которое, по замечанию очевидцев, ускорило переход в православие известного ученого аббата и доктора богословия Владимира Геттэ».

Как видим, Иван Алексеевич унаследовал лучшие черты характера своего деда. Со временем он - архиепископ Подольский, затем Херсонский. Позже, в 1875 году, ему доверили ответственнейшую должность главы Холмско-Варшавской епархии.

Лебединский попадает «в самое главное сосредоточие полонизма, как испытанный страж и борец за православие». Холмская земля, где сейчас польский город Хелм, в древности называлась Червонной Русью, по городу Червену, уничтоженному впоследствии. Там жили славянские народы, и для них еще в 1235 году была утверждена Холмская епархия.

Далекую западную окраину у реки Буг покорили поляки. Лишь в конце 18 века Россия вернула себе этот рай, а в 1875 году воссоединяли холмских жителей с православной церковью. Это трудное и сложное дело принял к исполнению архиепископ Леонтий.

Истинная духовность, прекрасные способности, трудолюбие помогли сыну священника из донской слободы стать настоящим духовным пастырем. Он понимал нужды разноплеменного края, смягчал противоречия между поляками и русскими, украинцами, белорусами. А еще ведь здешние монастыри, церкви жили по греко-униатским канонам. Архиепископ содействовал добровольному переходу униатов в лоно русской церкви, возвращал их к канонам православным. Как и деду, строителем надлежало быть Лебединскому. Для духовной семинарии поставили новое здание с домовой церковью тоже во имя святителя Леонтия, епископа Ростовского. Здесь учили православных пастырей. В типографии печатали духовную и светскую литературу для прихожан, положили начало выпуску «Холмского народного календаря». Проводили публичные чтения для ищущих религиозно-нравственного просвещения. Архиепископ и сам служил в небогатых сельских храмах.

Епископство со стороны могло казаться почетным. На первый взгляд оно состояло из поклонения, силы и власти. Однако это было нелёгкое служение «всем вся» в слове, вере, в духе - в повседневном житии. От архиепископа требовался энергичный и предприимчивый характер осторожный, бережливый, с хозяйской расчетливостью.

В старину выражались даже так: истинная жизнь епископа это постоянное умирание от трудов, забот и печалей.

Так служил Лебединский.

Сейчас Холмская Русь вновь за холмами, растворилась в иных государствах. Но вот что важно. В воронежской Россоши недавно встретились сестра с братом. Война разлучила их на шесть десятилетий. А родились и выросли они в том Холмском крае. Их дедушек, бабушек уж точно благословляли владыка Леонтий и его пастыри. Сестра приехала из Англии, куда ее занесли веры войны. Она сама и её дети, внуки хранят русский язык, а на вопрос о вероисповедании мать с дочерью, не задумываясь, в один голос ответили: «Православные». Вот как сквозь время отзывается слово священника.

Оказавшись в далекой стороне, Иван Алексеевич Лебединский не забывал родину. Появлялась возможность - и он приезжал в Калитву. Всегда, конечно, бывал на слободском кладбище, где были погребены его родственники. Очень горькой для него стала утрата старшего брата. После смерти родителя Даниил Алексеевич поддерживал младшего, юношу еще, морально и материально. Смотритель Павловского, а затем Бирюченского духовных училищ тоже был яркой личностью. Святейший Синод одобрил его проект реформы системы обучения и воспитания «достойных пастырей церкви», рекомендовал к исполнению. В память о старшем брате по желанию Ивана Алексеевича на его же средства здесь возвели небольшую, но очень красивую кладбищенскую церковь в честь ангела его святого Леонтия Ростовского.

Жителям Новой Калитвы особенно запомнился приезд Лебединского в канун освящения церкви. «от века не было подобного торжества и радости в нашей слободе», - так писал современник отца Леонтия. Огромный Троицкий храм не смог вместить всех желающих помолиться во время свершения Божеской литургии самим архиепископом. Конечно, подходили к нему те, с кем он вместе рос. С кем мальчишкой рыбачил на Дону, учился в школе. Беседовал подолгу с земляками. А приезжал всегда с дорогими подарками для церквей Новой Калитвы.

Будто в небе лодочкой-ковчегом плыла церквушка с дуговой кровлей, зеленью крашеной крышей. Над главой её возвышался медно-позлащённый крест, А на звоннице пели колокола…

Митрополит пожертвовал храму евангелие в бархатном переплете, в серебряной оправе. А еще - иконы Божией матери и святителя Леонтия. Передал владыка церковному совету облигации, проценты от которых выплачивались храму. Купил он даже дом, чтобы бескровные и нуждающиеся нашли себе там приют. Многое он делал для того, чтобы земляки поминали его за здравие, а по смерти - за упокой; не только его, но и родных.

Побывав на родине, отец Леонтий попросил настоятеля Новокалитвенской церкви окружить всю кладбищенскую ограду липами, клёнами, а от входных ворот до церкви вырастить аллею белых акаций. Что и было исполнено.

Владыка, стоя на кладбище, долго любовался округой. Отсюда с холма на многие километры виднелись луга, леса и поля, церкви со слободами, Дон-батюшка. И, наверное, он думал: вот где духу человеческому расти и окрыляться…

Провожать земляка вышла к реке вся Калитва. На пароме переправили лошадей на другой берег, где дорога уходила в сторону Павловска. Уже скрылась вдали карета, вернулся к причалу паром, а тут же вслух сокрушалась огорченная женщина: испекла в путь Ванюше, Ивану Алексеевичу любимые пирожки с картошкой, принесла их - горяченькие, прямо с огня - да не успела угостить.

Был ли еще архиепископ в родимой слободе - не ведаем. Известно, что в 1891 году «в воздаяние выдающихся заслуг» преосвященный Леонтий назначен был митрополитом Московским. За полтора лишь года успеет он провести церковно-народное чествование 500-летие памяти преподобного Сергия Радонежского. На свои средства выпустит фототипическое издание Нового Завета, написанное рукой Святителя Алексия, митрополита Московского и духовного друга Святого Сергия. Скончается владыка Леонтий в 1893 году, прожив на белом свете 71 год. Остались нам в творческом наследии митрополита «Слова и речи», «Слова, поучения и речи» и иные книги.

* * *

Так уж сложилась жизнь. Красивые храмы Новой Калитвы были порушены в тридцатые годы. Лишь старожилы помнят еще небольшой, как игрушечка, зеленокрыший храм на слободском кладбище. Да на старинной фотографии сохранился запечатленный лик трехглавой Троицкой церкви.

ЧЬЕ У КАНТЕМИРОВЦЕВ ИМЯ?

Можно и славу достать, хоть творцом не слыти…

Антиох Кантемир.

Триста пятьдесят - триста лет назад вновь заселялись южные земли нашей Воронежской губернии. На степных рубежах России появлялись крепости, слободы, хутора. Из тех лет родом названия нынешних селений. Одно из известных - районный поселок Кантемировка, опять ставший пограничным. Так уж распорядилась судьба: имя Кантемировки занесено на гвардейское знамя прославившейся в годы Великой Отечественной войны танковой дивизии, в Москве появились Кантемировские улица и станция метро.

Родословная райцентра вроде бы хорошо известна. В честь князя Константина Кантемира из рода господарей Молдавии был поименован поселок. Слобода ранее так и называлась - «Константиновка, Кантемировка тож». Но, мало заботясь об исследователях и краеведах, князья Кантемиры именем Константин нарекли трех мужчин в своем большом семействе. Остается загадкой: который из Константинов основал Кантемировку?

Род молдавских князей оставил заметный след в истории России. По преданию происходил он от богатого татарина, принявшего христианство и поселившегося в Молдавии. В прозвище Кан-темир сочетаются два слова: титул тюркских правителей «хан» и распространенное тюркское имя «Тимур-Темир», означающее «железо».

О старшем из Константинов Кантемиров - Федоровиче знаем, что был он господарем Молдавии, находящейся под игом турок-осман «Должность» эту он получил так: «удружил» султану Магомету IV - спас его гарем, которым чуть не завладели поляки. Правил Молдавией до самой смерти и к нашей Кантемировке прямого отношения не имеет. Вырастил-воспитал двух сыновей - Антиоха и Дмитрия. Поочередно оба они тоже правили Молдавией.

Судьба Дмитрия складывалась непросто. Подростком попал в заложники к турецкому султану. В плену он время даром не терял: изучал турецкий и персидский языки (позже освоит арабский, греческий, румынский, французский), занимался математикой, философией, историей, архитектурой. Уже во время русско-турецкой войны в 1710 году Дмитрий Константинович, как князь, принимал участие в боевых действиях. Недовольный визирем и стремясь избавить Молдавию от турецкого ига, он заключил с Петром I тайный договор о союзе и о переходе Молдавии в состав России. После неудачного Прутского похода Петра I русская армия вынуждена была отступить. В этом 1711 году вместе с ней в Россию ушли и Кантемиры с четырьмя тысячами молдаван.

Роду Кантемиров подтвердили княжеские достоинства, дали поместья близ Харькова. Дмитрий Константинович не задержался здесь, перебрался в северную столицу, стал советником царя по восточным делам. В записной книжке Петра Великого сохранилась о нем любопытная запись:

«оный господарь - человек зело разумный и в советах способный». Князь Дмитрий считал, что только Россия может защитить народы на Балканах и дать им расцвести экономически, духовно. Об этом он писал в своих научных трудах. Прожил он всего пятьдесят лет. В его большой семье из детей большой вклад в культуру России внес сын Антиох. Один из братьев Антиоха Дмитриевича носил имя Константин.

О родном брате князя Дмитрия - Антиохе Константиновиче нам известно немного. Своего единственного сына и наследника он назвал Константином - в честь деда.

Кто из двоюродных братьев - Константин Дмитриевич или Константин Антиохович - заложил слободу. Кому из них Кантемировка обязана своим именем?

Кстати, рождалась слобода уже не на пустом месте. В 1734 году генерал Тараканов самовольно захватил земли казаков Богучарской сотни и поселил у речки крестьян. Эту «незаконнорожденную» Таракановку через три года разогнали. А первопоселенцев тянуло все-таки в здешние места. В 1742 году они вернулись и построили свои хаты в пяти верстах ниже по течению речушки Федоровки - при впадении ее в Богучарку.

Известно, что в 1759 году главнокомандующий слободскими полками Константин Кантемир поставил господскую усадьбу все-таки там, где раньше располагалась Таракановка. Во второй раз тут появилась слобода, слившаяся впоследствии с крестьянским поселением у устья речки Федоровки.

Так что жители нынешней Кантемировки будут по-своему правы, отсчитывая возраст своего поселка от трех дат: 1734 года, 1742-го и 1759 года, «подправляя» при надобности применительно к модным сейчас юбилеям.

Кому же из Константинов Кантемиров выпало обживать эти края «Оба парня смелые, оба хороши» Давняя история, истину скажи.

В старинном словаре Брокгауза и Ефрона утверждается, что «из сыновей князя Дмитрия только старший, Константин, генерал-поручик (умер в 1776 году)». Опираясь на этот факт, авторы книги «Край Кантемировский» А. Аббасов и Л. Головина (Воронеж, 1995 год) считают, что именно сын князя Дмитрия основал слободу Кантемировку.

Исследователи В. Прохоров и В. Загоровский не столь категоричны в своих суждениях: селение «получило название от Константина Кантемира, принадлежавшего к знатному молдавскому роду», «представителя знатного молдавского рода Кантемиров». Вопрос об отчестве Константина они обходят стороной.

Оказывается, знатоки, как говорили в старину, местного отчизноведения «осторожничали» не случайно.

Сейчас переиздаются другие старинные книги по нашей «теме». В «Истории родов русского дворянства», составленной П.Н. Петровым в 1886 году (репринтное издание, книга первая, Москва, 1991 год), сообщается, что Константин Дмитриевич был капитан Преображенского полка. Кстати, в этом же именитом полку русской армии до чина бригадира дослужился и его родной брат Сергей (Сербан) Дмитриевич. Константин женился на княжне Голициной, остался бездетным. Схоже кратко пересказывается его биография в «Русской родословной книге» под редакцией издателя журнала «Русская старина» (Санкт-Петербург, книга первая, 1873 год). В современном многотомном издании «Дворянские роды Российской империи» под редакцией С.В. Думина в третьей книге «Князья» (Москва, 1996 год) тоже указывается, что Константин Дмитриевич умер в 1747 году. А раз так, то, получается, он, как и его дед, не был основателем Кантемировки.

Во всех перечисленных книгах в «один голос» говорится: Константин Антиохович - генерал-поручик. Известный историк Дмитрий Багалей в своей книге «История Слободской Украины» (Харьков, 1918 год, переиздана в 1993 году там же) без тени сомнения утверждает, что казачьими слободскими полками командовал именно «князь Кантемир»(сын Антиоха)». Его отец Антиох Константинович, как и дядя ,Дмитрий Константинович, тоже дважды назначался господарем и правил Молдавией. Живший и служивший в Харькове сын трижды женился. В браке с последней «вельможной» Софьей, княжной, дочерью судьи в малороссийском генеральном суде, а затем воеводы белгородского Богдана Пассека, Кантемиры имели сына Дмитрия, родившегося в 1749 году, уже после кончины дяди Константина Дмитриевича.

В ту пору казачья знать стремилась брать во владение землю и закрепощала население. В «прихватизации» неизбежно возникали тяжбы и споры. Константин, сын Антиоха, оставался человеком своего времени. В распрях он обзавелся Кантемировкой, а затем вынужден был ее оставить. Крестьяне мало что потеряли. Историк А. Слюсарский в книге «Слободская Украина», изданной в Харькове в 1954 году, подробно рассказывает о судьбе крепостных князя Кантемира из села Криничного близ Ахтырки. Приказчик их так допек денежными поборами и трудовыми повинностями, что «ночной порой с пожитками» семьями 150 крестьян «своевольно ушли» в поисках лучшей доли. Казачий отряд пытался их вернуть, но беженцы отбились «киями, кольями» и нашли приют у княгини Юсуповой.

Правда, крестьян угнетал, конечно, не самолично Кантемир, его управляющий. Но они-то кормили и князя. Умер Константин Антиохович в 1776 году. Сын Дмитрий выслужил чин полковника. Женился, но оставался бездетным.

Подвело здоровье - лишился рассудка. Скончался в 1820 году. «С ним пресекся род Кантемиров».

Есть, наверное, справедливость в том, что в названии Кантемировки запечатлелись для нас в памяти не имена ее основателей, а те, кто присягнул на верность России, верно служил Отечеству. Вспоминаем, прежде всего, Дмитрия Кантемира, сподвижника, «птенца гнезда Петрова». Вспоминаем дипломата и поэта, родоначальника русской сатиры Антиоха, сына Дмитрия Кантемира.

Во глубине славянских руд

Ученого-историка Анатолия Захаровича Винникова первый раз повстречала в чистом поле. Школьницей попала на археологические раскопки, о которых имела самое смутное представление.

Близ села Новохарьковки Ольховатского района, там, где трактористы только скосили кукурузу, во всю кипела работа. Ребята-девчата постарше меня с энтузиазмом рыли прямоугольные ямы с идеально ровными стенками, бережно зачищали дно материка, просеивали и протирали землю. Когда присмотрелась - ахнула-ойкнула вслух! На ровном полу лежали …человеческие скелеты. А студенты совсем спокойно «перебирали» им косточки, осторожно орудуя ножом, кисточкой смахивая пыль.

Руководил всеми плечистый, крепкий мужчина средних лет. По-хозяйски неспешно прохаживался он вдоль ям, приглядывал неотрывно и зычным голосом с хрипотцой давал какие-то указания работничкам. Меня заранее предупредили - это профессор Воронежского госуниверситета. Правда, ничего специфически профессорского, к разочарованию, в нем я так и не обнаружила, сколько на приглядывалась. Ни дать, ни взять - дачник, который дозором обходит не совсем обычные «владенья свои». Вот только лишь голос, разве, слегка настораживал, может даже - завораживал…

Признаться, скелеты заинтересовали меня куда больше. Чуть не пропустила мимо ушей рассказ профессора, начавшийся описанием бытовых трудностей - обещали подвезти свежую родниковую водичку и не везут, а солнце припекает! Беседа дальше плавно перетекала в ту предальнюю эпоху, свидетели которой пустыми глазницами безмолвно смотрели на нас из ям.

Узнала, что студенты живут в сельской школе, а преподаватели их ночуют в палатках, сторожат раскоп от незваных кладоискателей.

«Вот вечерами сидим у костра и представляем, как здесь жили наши предки лет семьсот назад, а то - и все три тысячелетия. Луна всходит. Россыпь звезд небо разукрашивает. И - тишина вокруг. Не захочешь - почувствуешь древнюю эпоху. Ведь в округе ничего практически не изменилось. Текла в речке вода. Лоза купала в ней листья. Как и мы - схоже беседовали у огонька люди. Говорили о насущных своих заботах.

Кажется, все бы отдал, чтобы услышать их! Даже сам начинаешь говорить вполголоса. Безотчетно надеешься: вдруг да в шелесте ветра донесутся-услышатся хоть обрывки далекой той беседы.

Заметив, что слушаю его чуть ли не с раскрытым ртом, забыв обо всем на свете, профессор учинил допрос - в каком классе учусь, какими предметами школьными больше интересуюсь. Хитровато прищурившись, так что морщинки солнечными лучиками разбежались вокруг глаз, вроде в шутку предложил: «Приходи учиться на исторический факультет. Не пожалеешь!»

Сейчас я уже третьекурсница. Честно, за все годы учебы пока ни разу не пожалела о том, что прислушалась к совету Анатолия Захаровича и моих близких.

А после той памятной встречи запойно читала все книжки по археологии, какие смогла найти. И первой была - «По дорогам минувших столетий», написанная уже знакомым мне Винниковым и его соавтором Арсеном Тиграновичем Синюком. Книга увлекла так, что не заметила, как и прочла её, будто проглотила.

Следующая, хоть и потоньше, но далась труднее. Из «Славян на Дону» Анны Николаевны Москаленко даже выписывала показавшиеся мне наиболее интересные моменты. В предисловии, написанном известным историком Светланой Александровной Плетневой, опять встретила фамилию Винников. Тяжелая болезнь помешала Москаленко подготовить собранные в научных экспедициях материалы, свести их в единый труд. Анатолий Захарович, ее ученик, сделал все, чтобы рукопись стала книгой, которую успела увидеть Анна Николаевна. Её книга позже станет этапной в изучении истории славян.

Дальше понять и оценить значение других, попавших мне в руки научных трудов, не смогла по причине приземленности своей школьной колокольни. «Затормозила», решила подождать - пока поумнею…

Став студенткой-историком, в курсе наук столкнулась с новыми предметами. Этнографию нам открывал Анатолий Захарович. Он рассказывал о жизни индейцев и эскимосов, о верованиях аборигенов Австралии и Тасмании, о быте народов, населяющих наше отечество. В его устах заманчиво звучали названия стран, имена народов нынешних и живших в прошлом. Лекции, как экскурсии за моря-океаны, были интересными, пролетали незаметно.

Хотя, думаю, будь занятия даже скучноватыми, любая наука не всегда развлечение, - Винникову это было бы простительно. Он ведь не только лектор, не просто преподаватель - а декан исторического факультета и заведующий кафедрой средневековья и славяноведения. Кто вращается в студенческой буче, хорошо знает, сколько времени и сил забирают у ученого организационные хлопоты-заботы. Прибавьте сюда археологические экспедиции, обработку материалов и их осмысление, которое ложится в статьи и книги (а таковых написано около сто двадцати). Только диву даешься, где человек берет силы, чтобы всё успевать сделать. Уж не на раскопках ли припадает к древней и родимой земле-матушке…

Даже мне, студентке, видно, сколько важных событий произошло на факультете «при правлении» декана Винникова. Открыто обучение новым специальностям - «международные отношения» и «политология». Начата специализация по этнографии, в экспедициях студенты по крупицам собирают сведения об обычаях, веровании, быте коренного населения в Центральном Черноземье. Историки углубленно изучают иностранные языки. Появился кабинет компьютерных технологий. Налажено сотрудничество с Институтом истории университета Гумбольдта в Берлине. Прежде всего, стараниями профессора выпускается серия «Вопросы истории славян». Начато издание ежегодника «Исторические записки», которые утверждают научный авторитет факультета среди подобных в классических университетах страны.

Нашему декану Винникову исполнилось 60 лет. Вся его жизнь связана с Воронежем, а точнее - с университетом. Выпускник исторического факультета, отслужив в армии на Чукотке, прошел, как принято говорить, все должностные ступени в науке, начав с лаборанта кабинета археологии. Кандидатская диссертация была посвящена анализу керамики донских славян последних веков первого тысячелетия нашей эры. С его участием создавался ныне знаменитый Дивногорский музей-заповедник. Итог многолетних трудов изложен в книгах «Культовые комплексы Маяцкого селища» (в соавторстве с Г.Е. Афанасьевым) и «На северных рубежах Хазарского каганата» (в соавторстве с С.А. Плетневой). Основные положения докторской диссертации изложены в работе «Славяне лесостепного Дона в раннем средневековье». И сейчас профессор и его ученики продолжают выяснять связи Древней Руси с примыкающим кочевым миром Евразии, кропотливо исследуя древнерусское городище Холки на реке Осколе в Белгородской области и Новохарьковский могильник на юге Воронежской, относящийся ко временам татаро-монгольского нашествия.

Работы по-прежнему непочатый край.

Юбиляру принято желать новых творческих успехов. Если конкретнее, то хочется, чтобы ведущий археолог-исследователь славянского мира, «прописавший» в отечественной истории «донских славян», взялся за новую книгу и рассказал не одним собратьям-ученым, а широкому читателю о жизни наших древних предков. Рассказал досконально подробно и захватывающе интересно. Так, как это умеет делать наш Анатолий Захарович.

ОСНОВНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Н.И. Костомаров. Автобиография. В книге Н. И. Костомарова «Русские нравы». М. 1995.

Энциклопедия «Слова о полку Игореве».Т.4.СПб. 1995.

Ю. Пинчук. Николай Иванович Костомаров. Киев. 1992.

А. Поливанов. Где ты, Каяла? М. 1999.

Д. Богалей. История Слободской Украины. Харьков. 1993.

С. Сергеев-Ценский. Севастопольская страда. М. 1985.

К. Лукашевич. Оборона Севастополя и его славные защитники. М. 1992.

Hosted by uCoz